хозяином своей жизни. Да ладно бы своей… Он был хозяином и ее жизни, Люськиной, – жалкой, животной, убогой, – вот в чем беда!
Люська жила от прихода до прихода Анатолия Ружкина. А в промежутках как будто спала. Вот и сейчас, услышав стук подъездной двери, чуть привстала, вся подалась вперед, на шее набухли голубые вены, белую кожу залила яркая краска и… Она застыла.
В дверь никто не позвонил. Люська снова опустилась на табуретку, и алая краска моментально сошла с ее острого, худого, измученного лица. Теперь она была мертвенно-бледной – побелели и сжались в полоску даже тонкие Люськины губы.
Мария встала со стула, громко крякнула и шарахнула чашкой об стол.
Люська вздрогнула, глянула на мать и тут же отвела отсутствующий, почти неживой взгляд.
Мария тяжело подошла к окну и задернула занавески. Люська метнулась и занавески отдернула.
Мария встала над дочерью, уперев руки в бока, – крупная, почти огромная, – она возвышалась над тощенькой, хилой Люськой, и ее взгляд не обещал ничего хорошего.
Тихо, почти умоляюще, дочь произнесла:
– Мама! Пожалуйста, не надо!
Мария громко вздохнула, со стуком передвинула стул и, болезненно скривившись, махнула рукой.
– Ну, валяй, бестолковая! Ты ж у нас на помойке найдена!
Люська тоненько завыла, и Мария, тяжело перебирая полными больными ногами, вышла из кухни прочь.
Ничего не поделаешь, только последнего здоровья лишишься.