– Я знал, что вы придёте, – говорит он. – Знал, что в этот раз вы не отступите.

– Данилин? – Лика делает шаг вперёд.

– Нет. Меня больше нет. Я – результат их лжи. Их подлости. Я – то, что осталось от Капралова.

Срывает маску. Это действительно Владислав Капралов, живой. Седой, с шрамами. Но живой.

– Меня не убили. Они пытались. Но я выжил. И я помнил. Всю боль. Все голоса. Всю правду.

– Вы убили пятерых?

– Я судил их. Как они судили детей, которых отдали в мой центр. А потом предали. Я хотел спасать. А они – зарабатывали. Мы хоронили не одного Серёжу. Их было шестеро. Но только он всплыл. Остальные – в старом подвале лагеря. Они боялись, что кто-то найдёт.

Зверев нащупывает наручники:

– Владислав Викторович Капралов, вы задержаны…

– За что? За то, что вы сделали двадцать лет назад? Где вы были тогда, а?

Он бросается к кнопке. Но не успевает – Лика перехватывает руку, Синицына сзади вводит транквилизатор.

Через два часа Капралов в изоляторе. Он спокоен.

– Вы никогда не поймёте, что значит смотреть, как детей хоронят в закрытых гробах. Как чиновники улыбаются на заседаниях. Как эти пять подонков снимают с меня ответственность, чтобы не терять лицензию. Вы не судьи.

– Нет, – говорит Лика. – Мы ЦКР. А теперь – судьи есть.

Глава 4: Спички и страх

ЦКР не публиковал информацию о задержании Капралова. Для общественности он оставался призраком, мёртвым с 2005 года. Но в изоляторе на подземном уровне Центра он оживал всё больше – в деталях, датах, именах. Не требовал адвоката. Не выказывал раскаяния. Только говорил. Будто ждал, чтобы кто-то, наконец, услышал.

– У меня был список, – сказал он. – Они проголосовали единогласно: «оставить». Без расследования, без огласки. Просто забыть. А мальчик – он просто перестал быть. Как цифра, как расходник. Я не прощу.

– Почему именно сейчас? – спросила Лика Назарова. – Прошло двадцать лет. У вас было время.

– Потому что только сейчас я смог встать на ноги. После взрыва я был овощем. Два года в частной клинике. Потом – чужое имя, чужое лицо. Я ждал, пока смогу ходить. Пока снова смогу держать в руке канистру. И спички.

Он наклонился вперёд:

– Вы не знаете, что такое спички, когда в них – страх. Когда каждый щелчок – приговор. Они сгорали – и я сжигал их. По одному.

Синицына пришла в допросную с новым результатом:

– Владислав, в доме Грошева вы забыли кое-что. Стеклянный флакон. Он не относится к бензину. Это… ароматизатор.

– Да. Для ощущения уюта. Так уютнее горит. Пахнет, как в детстве. Как перед Новым годом.

Синицына не ответила. В её голосе впервые прорезалась дрожь:

– Вы подбирали запах к каждому пожару?

– К каждому человеку. Зотов – чай с малиной. Белов – влажная трава. А Грошев… он пах боязнью. Потому – хвоя. Сырая, гнилая хвоя.

Кайгородов в это время допрашивал племянницу Сергея Антонова – Марину. Она жила в Москве, работала медиком. Она вспомнила, что Сергей за год до гибели писал письма. Странные. Полные страха. Он жаловался на шумы в ночи, на людей, которые приходили в корпус и ставили «уколы без объяснений».

– Тогда я думала – фантазии. Дети часто преувеличивают. А потом… он сгорел. Один. В кладовой.

ЦКР запросил копии писем. Марина переслала фотографии рукописей.

Одна строка повторялась в каждом письме:

«Я боюсь того, кто приходит со спичками. Он говорит, что так быстрее забывается».

В лаборатории Синицына и Зверев сопоставляют образцы веществ из каждого места пожара. Всё подтверждается: почерк один. Смеси – одинаковые, разница лишь в «подписи» – запах, который выбирался индивидуально.

Но внезапно Синицына замечает странность:

– Вот здесь, в деле Мартынова, есть нечто новое. Волокна. Синтетические, тонкие. От формы одежды. Не похоже на комбинезон Капралова.

– Кто-то ещё был на месте?

– Возможно. Или он не работал один.

Следующей ночью в районной больнице города Перлово случается возгорание. Горит только одна палата – судебная психиатрия. Там находился пациент по фамилии Лоскутов. Выживший после пожара 2004 года в лагере. Был признан недееспособным.

ЦКР срочно выезжает.

Пациент мёртв. Тело обгоревшее. Рядом – сгоревший клочок бумаги. Удалось восстановить только край фразы:

«Я не должен был говорить. Он придёт. Он… со спичками».

– Это уже не Капралов, – уверенно сказала Лика. – Он у нас под замком.

– Подражатель? – предположил Зверев. – Или соучастник?

– Или тот, кого он вырастил.

Кайгородов провёл повторный анализ видеозаписей с флешки, найденной у Грошева. Замедленный фрейм на 32-й секунде показал отражение – силуэт у окна. Капюшон. Чётко прослеживаемая маска.

– Это не Капралов. Рост – ниже. Шея – тонкая. И… женские черты. Судя по строению.

– Женщина? – удивилась Синицына. – У него были связи?

– Он упоминал сиделку. По имени Клара. Мы думали – вымышленное. Но я нашёл запись в частной клинике: Клара Миловская. 33 года. Официально – нигде не работает. Уход за «пациентом без имени».

Вскоре их находят. Квартира Клары – на окраине. Сама – сожжена внутри. Судя по остаткам на теле – самоубийство. Письмо:

«Я лишь зажигала, как он учил. Я – его руки. Он – мой свет. Прости, Владислав».

В соседней комнате – схрон. Копии досье жертв. Карты. Этикетки от ароматизаторов. И список. На последней строчке – Лика Назарова.

– Он знал, что мы идём за ним, – шепнула Лика, глядя на фотографию Клары.

– И подготовил замену, – добавила Синицына. – Страх продолжает жить, даже если спичек больше нет.

Глава 5: Доказательство в пепле

Центр Криминальных Расследований уже третий день работал в режиме полной изоляции. Ни один журналист, ни один протокол не покинул здания. Всё хранилось в цифровом хранилище с грифом «П-1». Даже дело Капралова не передали в прокуратуру.

– У нас остался последний пробел, – сказала Лика Назарова, стоя у карты. – Мы знаем, кто поджигал. Кто вдохновлял. Кто мстил. Но мы не знаем – что именно они пытались скрыть всё это время.

– Трупы, – бросил Зверев. – Они же говорили: мальчиков больше.

– Это только часть, – тихо ответила Синицына. – Иначе, зачем Капралову понадобился список жертв поимённо?

Кайгородов вбежал в комнату со свежим отчётом:

– Я пробил геодезию участка под лагерем. И вот, что нашёл. В 2001 году там был сейсмоотклик. Как будто в землю загнали что-то металлическое. Или бетонное.

Он развернул скан:

– Это… камера. Подземная. Примерно 4 на 6 метров. Без подключения к коммуникациям.

– Подземный бункер? – Лика прищурилась. – Который нигде не значится?

– Именно. Похоже, он построен ещё в советское время. Возможно, как склад. Или, если верить Капралову… как могила.

Через три часа, при участии МЧС и судебного эксперта, в лесу под фундаментом сгоревшего корпуса лагеря начали раскопки.

Первый залп лопат дал запах. Густой. Сладковатый. Приторный. Мгновенно – в нос. Потом – звон металла. Арматура. Затем – бетонная крышка.

Когда вскрыли… Внизу оказалась комната на 5 коек, гниющих, проржавевших. Два скелета на кроватях. Один – у двери. И еще два – в дальнем углу, в обнимку.

Всего – пять тел. Детских.

– Мальчики. Возраст – 10–15 лет, – коротко сказала Синицына, поправляя перчатки. – Состояние костей говорит: погибли от удушья. Огонь сюда не добрался. Их оставили здесь… сознательно.

На стене под слоем плесени нашли выцарапанную надпись:

«Мы здесь. Нас закрыли. Мы не спим».

На базе ЦКР началась вторая волна расследования. Оказалось, что список Капралова действительно указывал всех, кто тогда принял решение замуровать детей и скрыть происшествие. В нём было 12 фамилий.

Из них на момент начала расследования:

5 – убиты (Зотов, Белов, Лоськов, Грошев, Мартынов)

1 – мёртв (Клара)

1 – задержан (Капралов)

2 – умерли ранее (инфаркт, ДТП)

3 – остались

И один из них – Валерий Осипов, ныне – замглавы региональной Думы, курирующий программы «Ретро-клубов» и… реконструкции лагерей.

– Мы знаем, кто вы, – сказал Зверев, сидя напротив Осипова в особой переговорной. – Ваша подпись стоит в протоколе от 15 августа 2003 года.

– Подпись? Это не доказательство. Я тогда не знал, что речь идёт о настоящем замуровывании. Дети могли быть эвакуированы. Это Капралов… он…

– Мы нашли тела, – перебила Лика. – С ручными бирками. Все по списку. У вас была возможность остановить это. Почему вы молчали?

Осипов смотрел в стену:

– Потому что иначе замолчали бы нас. Тогда была другая система. Лагерь – был испытательной площадкой. Медико-социальные практики. Эксперименты. Неофициальные. Все всё знали. Но боялись. А потом пошло одно за другим: пожар, смерть. Скандал.

Нам сказали: «Замять». И дали список. Капралов… он сначала протестовал. Потом исчез. А мы… остались.

Он опустил голову.

– А теперь, выходит, никто не остался.

ЦКР передала материалы в Следственный комитет. Подземная камера была задокументирована. Все пять тел были идентифицированы. Личности родителей – найдены. Им сообщили.

Капралов, находящийся под охраной, молчал. Он ни разу не попросил снижения срока. Ни разу не попросил воды. Только одно – ежедневно зажигал спичку, смотрел на огонёк и говорил:

– Одному из них сегодня теплее.

Через месяц суд признал вину всей группы, включая чиновников, прикрывавших центр.

Капралов получил пожизненное – за убийства.

Но в материалах дела судья добавил:

«Без действий обвиняемых из числа государственных служащих, эти преступления были бы невозможны. Их бездействие и равнодушие стали настоящим топливом для костра мести».

Дело было закрыто.

Но Лика Назарова долго хранила одну из уцелевших фотографий: пятеро мальчиков – на лестнице лагеря. Один из них держит спичечный коробок.

Она сожгла его в ту же ночь. Без комментариев. Только шёпотом сказала:

– Страх кончился. Пепел останется.