Город, который хочет жить

Первым делом проверил, есть я или нет – проверка получилась какая-то хиленькая, ущипнул себя за руку, было больно, синяк остался, только это ничего-ничегошеньки не значило. Я даже не понял, был я во сне или наяву, а то и присниться может, что больно, мало ли. Даже непонятно, живой я человек из плоти и крови или искусно сделанный робот. Слушаю сердце, вроде есть, вроде дышу, отчаянно борюсь с желанием вскрыть свое тело, ладно, можно и попроще, можно и рентген где-нибудь найти.

Так что я все-таки есть.

И я настоящий.

Оглядываю город – тоже похож на настоящий, нормальный такой английский городок, дома стоят на месте, не ходят, не бегают, в тумане проплывает что-то вроде дирижабля, ну, это еще ничего.

Вспоминаю свое прошлое – прошлое молчит. Совсем. Может быть, я потерял память, а может быть, моего прошлого еще нет.

Встречаюсь глазами с неприметным прохожим, он хочет увильнуть в переулок – преграждаю ему путь, спрашиваю вот так, в лоб:

– Вы… меня узнаете?

Он не отвечает. Он целится в меня из чего-то огнестрельного, и черт пойми, то ли убить хочет, то ли просто напугать…

Откашливаюсь:

– Ты осторожнее… а если я – это ты?

Он притихает, видно, понимает, что он и правда может оказаться мной в какой-нибудь другой реальности, или в будущем, или в прошлом, или в моем сне, или…

Повторяю:

– Так не помнишь меня?

– Э-э-э… нет.

– А себя?

– Тоже нет.

– А как не помнишь, будто память потерял, или будто еще не придумали тебя?

Неприметный человечек фыркает:

– А как одно от другого отличить?

Развожу руками.

– Не… не знаю.

Иду домой – память подсказывает мне дом за углом, маленький двухэтажный особняк, доставшийся мне в наследство от… от кого, не помню, а может, еще и не знаю.

Захожу в дом с незнакомцем, а ведь даже не знаю, кто он мне, друг или враг, но все-таки не хочется оставлять его одного на заснеженной улице, тем более, быстро темнеет.

Я чувствую себя моложе лет на двадцать, я ошарашенно оглядываю свою одежду и дом, который теперь кажется совсем новым. Морщины исчезают с лица незнакомца, черты лица разглаживаются.

Думаю, что это было – воспоминание или переход в прошлое. Осторожно спрашиваю:

– А… а здесь в прошлое погружаются?

– Нет, нет, – он мотает головой, – это воспоминание.

– А… как вы определили?

– А посмотрите, стены-то просвечивают…

– А чье воспоминание, мое или ваше?

– Мое, конечно.

Вспыхиваю:

– С чего… с чего вы взяли?

– А вы на себя посмотрите.

Смотрю на себя. Понимаю, что тоже просвечиваю. Что-то торкает меня, что-то вспоминается, отматываю на три страницы назад, когда еще было не воспоминание – понимаю, что там я тоже просвечивал насквозь. Смеюсь над собой, вот ведь черт, и щипал себя, и ощупывал, а такой мелочи не заметил.

– Я…

– …вы не существуете.

Жду, что он добавит – мне очень жаль. Не добавляет. Смотрит на меня придирчиво, с интересом.

Знать бы еще… вы в моем воображении… или воспоминание мое про человека про какого-нибудь умершего…

Спохватываюсь:

– А давайте на кладбище посмотрим, может, могила моя там есть…

Смотрим на холод подступающей полуночи, поеживаемся. Делать нечего, расправляем крылья (я раньше и не знал, что у нас есть крылья), выпархиваем в окна, в морось осени, в ветер, в промозглую сырость – за окраину города, где кладбище.

Ищу свою могилу, не нахожу. Хочу окликнуть своего попутчика, понимаю, что он меня не услышит, он оторопело смотрит на надгробие со своим фото.

Взгляните на даты, – говорит он мне.

Смотрю на даты, не понимаю, почему год рождения стоит много позже года смерти.

Догадываюсь:

– Здесь что-то не так со временем?

– То-то и оно, что все так…

– Но тогда…

Он поворачивается, летит к дому. Лечу за ним, все-таки я его воспоминание, или выдумка его какая-то, так что я тоже имею право сидеть в этом доме и греться у камина. Смотрю на календарь, зачем я посмотрел, зачем увидел дату его смерти, уже замеченную на памятнике.

Он кивает:

– Я знаю. Сегодня.

– И вы…

– …я должен выйти из дома.

Он не договаривает.

Часы бьют полночь.

Он не выходит на улицу.

Страница так и остается неперевернутой.

Пьем кофе, еще проверяем, да кофе ли это, а то у этого автора все может быть. Так и есть, у чашек вырастают перепончатые крылья, чашки хотят выпорхнуть в окно, хозяин перехватывает их, жарит на вертеле.

Ужинаем.

После полуночи наоборот, он становится то ли моей фантазией, то ли моим воспоминанием.

Часы снова бьют полночь, зовут на улицу.

Вопросительно смотрю на своего товарища:

– Вы… не пойдете?

Он презрительно фыркает.

– Я, знаете, жить хочу.

Хочу встать, выйти на улицу, он одергивает меня:

– И вы тоже жить хотите.

– Вы думаете…

– …я догадываюсь.

– Но… откуда?

– Очень просто… вы автора-то нашего хорошо знаете?

– М-м-м….

– …читали?

– Еще как.

– Вы у него хоть одну хорошую концовку видели?

– Не доводилось.

– Вот то-то же… Так что и с вами ничего хорошего не будет, если у него на поводу пойдете…

– А этот город…

– …здесь собираются все те, кто хочет жить…

Киваю. Начинаю понимать.

Несыгранный инструмент

…это не каждому дано – играть на инструменте, это талант нужен. То есть, играют-то все, у каждого инструмент есть, куда без инструмента-то, только один так играет, что лучше бы никак не брался за это дело, а другой на своем инструменте такую историю загнет, что еще века и века помнить будут. Вот, например… этот… который…

…распахнутое окно…

…холодный мартовский ветер…

…город внизу…

– Успокойтесь, пожалуйста. Их не существует.

– Они есть. Я вам клянусь…. Они есть.

– Мы… мы не можем на нем играть.

Это было уже потом.

– Оне не можем на нем играть.

– Дайте другого, просим мы.

Оне смеются в ответ. Оне все. И главный.

Потому что не было большего позора, чем сменить инструмент.

А совсем потом было вот что:

– Оне… оне хоть понимают сами, что сделали?

Оне в таком гневе, что даже называют нас – оне, никогда не обращались к нам – оне, всегда – вы да вы…

А тут вот – оне.

– Оне хоть сами понимают, что сделали?

Смотрим на главного, говорим:

– Понимают оне.

– Оне… зачем оне это сделали?

Отвечаем:

– Все будет хорошо, вот увидят оне.

Он бы так не сказал. Он. Мы уже по привычке говорим про него – он.

Он скажет так:

– Вы хоть понимаете, что сделали?

– Он в гневе и говорит мне – Вы.

Смотрю на главного, отвечаю:

– Понимаю.

– Вы… зачем вы это сделали?

– Все будет хорошо. Вот увидите.

Так он говорит со своим главным. А мы с нашим главным – так:

– Оне… оне хоть понимают сами, что сделали?

Оне в таком гневе, что даже называют нас – оне, никогда не обращались к нам – оне, всегда – вы да вы…

А тут вот – оне.

– Оне хоть сами понимают, что сделали?

Смотрим на главного, говорим:

– Понимают оне.

Проводить социальные опросы населения на тему, не чувствуют ли люди какого-то постороннего воздействия.

Финансировать разработки технологий, способных исследовать человеческий мозг на предмет поиска посторонних воздействий.

Третий пункт… какой, к черту, третий пункт, много будет этих пунктов, ой, много, мысли путаются, или это он их путает, кто он, ну этот, который там, внутри, который…

Он…

Наш инструмент.

Нам сразу сказали говорить про инструмент не оне, а он.

Сказали:

Так положено.

И вручили инструмент.

Инструмент оказался плохонький, хиленький, нам сразу не понравился, еще не хватало, заведутся в нем какие-нибудь микробы, съедят его дочиста.

Так что это наша вина.

В том, что случилось.

Он нам не понравился – напрасно оне уверяли нас, что бывает и хуже, и вообще, раз на раз не приходится, бывает, здоровяк-здоровяком, и умрет в два счета, а бывает вот такой хиленький, и прослужит долго-долго…

Но это еще ничего, что инструмент нам не понравился, да вообще по пальцам можно перечесть тех, кому инструмент сразу нравится, каждому что-нибудь да и не так, или сильно простой, или сильно сложный, вообще не знаешь, с какого боку подступиться, или хочешь на нем играть одно, а получается что-то совсем другое…

Но у нас все было хуже.

Намного хуже.

Мы испугались.

Потом оне говорили – первый раз такое, чтобы испугались….

А мы испугались, мы покинули оне (не оне! Полагается говорить – его!) как только оседлали его, это было настолько…

…нет, даже не непривычно. И вдвойне обидно, ведь готовились, учились, сколько муляжей инструментов перепробовали, отточили навыки, и нате вам…

…что самое страшное, я сам точно не могу сказать, правда ли они существуют или это только плод моего больного воображения…

(зачеркнуто)

Нет, нет, никаких сомнений быть не может, я сделаю все, чтобы избавить от них человечество…

– Ну что оне хотят, все инструментов поначалу пугаются. То муляжи, то настоящий инструмент…

Это главный.

– Только первый раз, чтобы с инструмента соскочили…

Это тоже главный.

– А… а можно еще раз?

Это мы.

– Нужно.

Мы вошли в него снова, снова ощутили дикое, непонятное, грохот пульсирующей влаги внутри, что-то влажное, животрепещущее, и все навыки разом вылетают прочь из памяти, как играть, какие там арии, какие там оперы, вы о чем, тут бы не испугаться, не вырваться от него снова…

Мы испугались.

Это да.

Мы испугались.

Может, поэтому все и случилось.

Он нас почувствовал.

Мы это сразу поняли – что он чувствует нас, оглядывается, озирается, прислушивается, откуда-откуда-откуда-почему-почему-почему…

Так что не зря он нам не понравился.

Он.

Нет, конечно, к каждому инструменту нужно приноровиться, что есть, то есть, никто тебе сию минуту удивительную историю не сотворит, никто в одночасье не станет великим ученым или завоевателем. Только здесь было совсем другое, совсем…

…он отличался не просто фанатизмом, а настоящим безумием, он мог заставить своих работников трудиться по нескольку суток подряд, до полного изнеможения. Ему повсюду мерещились некие тайные силы, которые управляют людьми. Однажды он уволил свою секретаршу только потому, что у неё были зеленые глаза – видите ли, по его мнению на зеленоглазых людей больше влияют загадочные «они». В другой раз он приказал заключить под стражу собственную жену, потому что…

– Можно сменить инструмент?

Спрашиваем. С надеждой.

Оне отвечают:

– Нет.

– А оне на своем сыграли музыкальную арию, – говорят оне, – настоящую.

– Композитором, что ли, сделали? – спрашивают другие оне.

– Ага, настоящим.

Мы завидуем. Мы не сыграли на своем инструменте арию.

– А оне на своем построили храм, – говорят третьи оне.

Одним инструментом? – спрашивают четвертые оне.

Нет, там много было. Но и наш тоже, – говорят оне.

Оне молчат, смотрят на оне, которые на своем инструменте завоевали полмира.

На нас никто не смотрит.

Мы сами на себя не смотрим.

– Пусть оне поймут…

Это главный.

– …то, что оне видят, как недостаток, можно использовать, как плюс.

Это тоже главный.

– В смысле?

– В прямом. Сыграйте на нем историю… как он вас чувствует… как он пытается избавиться от вас…

…пациент внешне спокоен, на вопросы отвечает охотно, однако, когда речь заходит о существах, с трудом сдерживает нервное напряжение. Уверяет, что они проникают в мозг – но не знает, как…

(из медицинского протокола)

А потом:

– Оне… оне хоть понимают сами, что сделали?

Оне в таком гневе, что даже называют нас – оне, никогда не обращались к нам – оне, всегда – вы да вы…

А тут вот – оне.

– Оне хоть сами понимают, что сделали?

Смотрим на главного, говорим:

– Понимают оне.

– Оне… зачем оне это сделали?

Отвечаем:

– Все будет хорошо, вот увидят оне.

И снова главный:

– Зачем оне это сделали? Зачем оне внушили ему, что он тоже оне?

– Ну, оне понимают… если он просто подозревает, и непонятно, правда это или неправда… это, конечно, оне хорошую историю сыграют, но как-то все равно слабовато… А вот если внушить ему, что он сам…

…нет, я не верю, что сам порожден тайными правителями нашего мира, нет, это не может быть правдой, я человек, я упорно заставляю себя не слышать их, когда они надиктовывают мне, как управлять людьми…

…нет, я знаю, как сделать, чтобы одним чудовищем стало меньше…

…распахнутое окно…

…холодный мартовский ветер…

…город внизу…

И мы снова испугались – что греха таить, мы испугались, когда все случилось, мы покинули его за мгновение до того, как…