– Честно говоря, не так давно, еще и месяца не прошло. Но мы вместе уже больше года, – ответила я, придерживаясь правдоподобной легенды. Далее последовали предсказуемые вопросы: как познакомились, где живем, чем занимаюсь. Я отвечала спокойно, в меру откровенно, не пытаясь переигрывать. Когда они, удовлетворив любопытство, удалились, у меня сложилось ощущение, что проверку мы прошли.

Спустя какое-то время, когда я уже просто стояла у столика с новым бокалом шампанского, ко мне подошел Алекс.

– На сегодня все. Можем ехать.

Я молча поставила бокал и направилась к выходу. Он шел следом, как тень.

– Маркус нашел меня, – произнес Алекс, когда мы спускались по лестнице, я шла медленно, а он приноровился к моему шагу. – Рассказал, что ты вытворила. – И в его ровном голосе я уловила едва слышные нотки… смешинок? Было ли это одобрением?

– Пошел жаловаться? – я фыркнула, и в углах губ заплясало что-то вроде улыбки. Удовольствие от маленькой победы было горьким, но сладким.

– Нечто подобное. Если ты действительно общалась с Макалистерами, то в ближайшее время мы должны получить от них ответ по сделке. Уже дома станет ясно, насколько все… драматично.

– Я рассказала им более связную и правдоподобную историю, чем мог придумать твой брат за всю оставшуюся жизнь, – спокойно ответила я.

Он не сказал ничего. На улице, прикрыв лицо клатчем, я села в лимузин. Маркуса в машине не было. Видимо, уехал один или нашел другой транспорт. Что ж, и на том спасибо.

Дорога обратно в особняк Флойдов прошла в гнетущей тишине. Я смотрела в темное окно, где мелькали редкие огни, и размышляла только об одном: как я вынесу еще год такого соседства? Я была выжата, как лимон, а день, казалось, еще не собирался заканчиваться.

***

Когда я переступила порог особняка, время уже приближалось к девяти вечера. Солнце еще цеплялось за горизонт, окрашивая небо в последние, отчаянные оттенки персика и лаванды, словно не понимая, что его время истекло. Пока я медленно, со всеми предосторожностями поднималась по лестнице на второй этаж, мимо меня промчался Маркус. Он прошел так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона и злости, висящей в воздухе, как электричество перед грозой. В тот момент, в зале с гостями, мне казалось, что я поступаю правильно – даю сдачу, не даю растоптать себя в грязь. Но сейчас, в тишине этого огромного, холодного дома, вся эта бравада казалась жалкой и бессмысленной. Это была война на истощение, а мои ресурсы были на исходе.

В столовой уже сидели Ричард Флойд и Бетти. Девушка была в своем привычном домашнем платье – легком, из мятого льна. Но то, что я увидела на ее лице, заставило меня забыть о собственном истощении. Ее глаза были красными, опухшими, веки припухли. Она явно проплакала не один час. Несмотря на это, когда я села на свое место, она попыталась улыбнуться и спросила:

– Ну как, первые впечатления от высшего общества?

– Сложно дать однозначный ответ, – я ответила усталой улыбкой. – С тобой все в порядке? – рискнула я спросить. Ричард уехал с мероприятия из-за какой-то «проблемы», и вот Бетти в слезах. В доме явно что-то происходило помимо моего сегодняшнего фиаско.

– Все хорошо, – быстро ответила она, отводя взгляд. Ее тон не предполагал продолжения разговора.

Маркус уже сидел напротив меня, его взгляд был острым, как скальпель, готовый вскрыть мою слабость. Алекс занял свое место следом за мной. Когда слуги внесли ужин – что-то легкое, пасту с морепродуктами, – Ричард наконец нарушил тягостное молчание.

– Что ж, – начал он, и его голос был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась сталь. – Во-первых, хочу отметить, что вы, Андреа, держались сегодня до последнего достойно. Молодец. – Он кивнул в мою сторону, но сразу же выпрямился, переводя взгляд на сына. – Во-вторых, Маркус, ты меня разочаровываешь. Позорно разочаровываешь.

Тишина в столовой стала абсолютной. Даже Бетти перестала ворошить еду на тарелке.

– Сначала ты, насколько мне известно, даже не потрудился согласовать с женой элементарную легенду вашего знакомства. Затем ты пытаешься публично унизить ее с помощью той самой Джулианы, которая, напомню, в курсе, что брак фиктивный. Ты вообще отдаешь себе отчет, насколько эти люди ненадежны и мстительны? – Ричард ждал ответа, но Маркус лишь сжимал вилку, уставившись в тарелку. – А потом, – голос Ричарда начал набирать громкость, и я впервые увидела, как по-настоящему гневается этот всегда контролирующий себя человек, – ты, Маркус, просто бросаешь ее в ситуации, которая могла обернуться публичным скандалом! Если бы не Алекс, это привлекло бы всеобщее внимание и стало бы главной сплетней сезона!

Он сделал паузу, чтобы взять под контроль эмоции, и продолжил уже тише, но от этого слова звучали еще весомее:

– Как ни странно, Макалистеры только что подтвердили свое согласие на перевозку коллекции. И в этом, еще раз, спасибо вам, Андреа. Они поверили в правдоподобность вашего союза. – Он снова кивнул мне, но я не знала, что сказать. Благодарность? Она застряла в горле комом. – Следующее мероприятие через неделю. До той поры ты, Маркус, лишаешься права пользоваться личными счетами и выезжать из дома по личным нуждам. И было бы крайне разумно с твоей стороны принести извинения.

Все сидевшие за столом уставились на Маркуса. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он молчал, и это молчание было громче крика. А потом, резким движением, он смахнул свою тарелку на пол. Фарфор разбился с оглушительным треском. Но это было не все. Вторая тарелка, с пастой, полетела через стол и приземлилась прямо у меня на коленях, обдав мое синее платье томатным соусом и кусками морепродуктов. Я не среагировала. Не вскрикнула, не отпрянула. Просто замерла, глядя на красные пятна, растекающиеся по дорогой ткани. Маркус встал и, не глядя ни на кого, вышел, хлопнув дверью.

– Пап… – начала Бетти, вероятно, пытаясь как-то защитить брата или просто разрядить обстановку.

– Нет, – резко прервал ее Ричард. Его лицо было каменным. – Хватит. Пусть перебесится в своей комнате. Мне надоели эти бесконечные выходки. Все это делается ради семьи, а он ведет себя как последний эгоист.

Глава семьи демонстративно вернулся к еде, как и Бетти, хотя она лишь перебирала еду вилкой. А я сидела в испачканном, липком платье, не притрагиваясь к ужину. Во рту стоял горький привкус. Было ощущение, что если я проглочу хоть кусочек, меня немедленно вырвет. Вырвет от всего, что случилось за этот день. Вырвет от накопленной горечи, унижения и этой ядовитой, удушающей атмосферы.

Поэтому я, тихо пробормотав «извините», поднялась из-за стола под тяжелыми взглядами отца и дочери и вышла. Впервые я не зашла на кухню, чтобы помочь Маргарет или просто услышать ее простой, бесхитростный голос. Сил не было ни на что.

Закрыв дверь своей комнаты, я не стала даже пытаться отстирать платье. Я прошла прямо на балкон, скинула ботфорты и опустилась на пол. Не хотелось пачкать уютные кресла. Я сидела и смотрела, как последние лучи солнца умирают за холмами. Вид был таким красивым, таким мирным, что казался жестокой насмешкой.

Я подумала о том, что на самом деле всегда была одна. По-настоящему одна. И раньше, в глубине души, я в этом нуждалась – не в мужчине, а в человеке. В близком друге. В том, с кем можно говорить о чем угодно, кому можно вывалить все свои страхи и сомнения, не боясь быть непонятой или осмеянной. Но в Германии я жила в будущем, в балете. У меня были одноклассницы, с которыми я поддерживала ровные, нейтральные отношения. У меня не было времени на детские влюбленности, на посиделки, на глупости. Я сама отгородилась от общества стеной амбиций. А когда переехала в Калифорнию, я честно пыталась построить жизнь за пределами театра. Но ничего не вышло. Дружба не складывалась. Возможно, проблема была во мне – мой график был священным, непоколебимым, и у меня не находилось времени на спонтанные встречи, походы в кафе, на все то, из чего рождается близость. Но, может, дело было и в том, что я сама уже не умела быть интересной кому-то вне сцены? Я не была нужна. И после нескольких неудачных попыток вписаться в компании, я ушла в себя, в свой маленький, упорядоченный мир.

С мужчинами тоже не сложилось. Короткие, ни к чему не обязывающие отношения, которые разбивались о скалы моего графика и моей одержимости. Последние отношения длились около года и казались самыми серьезными, но распались по той же причине – он не мог принять, что балет всегда будет на первом месте. Что он – мой смысл.

А сейчас я была здесь. В особняке чужой семьи. Без смысла. Без будущего. И все так же одна.

В дверь постучали. Наверное, Ричард, чтобы еще раз повторить, что «разберемся с Маркусом», или сказать какую-нибудь пустую, ободряющую фразу. Я помнила, что он говорил в самом начале – будто Маркус не выносит «высокомерных кукол». Это была либо наглая ложь, либо самообман. Маркус ненавидел все, что было навязано отцом, а я была самым осязаемым символом этого давления.

– Войдите! – крикнула я, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. Вставать не хотелось.

Я услышала, как дверь открывается, и шаги – не тяжелые и мерные, как у Ричарда, а легкие, почти бесшумные.

– Все в порядке? – спросил голос Алекса.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме, все еще в брюках и рубашке от костюма, но уже без пиджака и галстука, рукава закатаны до локтей. Я отвернулась, снова уставившись в темнеющий горизонт.

– Решил сразу перескочить на ступень «милый сосед»? – усмехнулась я беззлобно. – Слушай, да, мне неприятно, когда со мной обращаются как с мебелью. Но это не значит, что я не могу быть одна.

– Маркуса заперли здесь, он никуда не выедет из дома в ближайшую неделю, – произнес Алекс, и в его тоне я уловила что-то странное. Не сочувствие. Скорее… деловое предложение. – Я подумал, может, ты захочешь куда-то съездить. Просто чтобы сменить обстановку.

Он думал, что наша война с Маркусом закалила меня и теперь я захочу демонстративно «гулять» ему назло. Алекс ошибался. У меня не было сил ни на какую демонстрацию. Спорить и объяснять не хотелось, поэтому я просто выдохнула то, что было у меня на душе:

– Хочу к океану.

Это была чистая правда. Каждый день моей жизни в Сан-Франциско я начинала или заканчивала прогулкой по пляжу. Шум волн, соленый воздух, бескрайний горизонт – это был мой способ медитации, мое убежище. Здесь, в Пало-Альто, среди холмов, не было океана. И глядя с балкона на эти бесконечные зеленые холмы, я по-настоящему, физически тосковала по тому виду, по тому звуку, по тому ощущению свободы.

– Я могу тебя отвезти, – спокойно сказал он.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него снизу вверх, сидя на полу.

– Все-таки решил подружиться? Или это часть нового плана по управлению кризисом? В любом случае, ты пил шампанское. Так что сегодня не выйдет.

– Тогда завтра?

Его вопрос прозвучал так просто, так буднично, как будто он предлагал съездить в супермаркет.

Я снова посмотрела на него, пытаясь прочесть в его глазах подвох, насмешку, расчет. Но видел только ту же самую непроницаемую нейтральность.

– Тогда завтра, – повторила я, не веря до конца в серьезность его слов.

Он ничего не ответил. Просто слегка кивнул и через минуту я услышала тихий щелчок закрывающейся двери.

А я осталась сидеть на холодном полу балкона, в своем испачканном платье, и думала только об одном: на что же я, в самом деле, подписалась?