Галина Петровна стала понемногу приспосабливаться, как приспосабливаются люди даже к концлагерям и баракам, к ежедневным – с восьми до одиннадцати – пыткам, к подъему по гудку, к нищенскому авансу, к старости, к тому, что все (вообще – все) закончится тем, чем и должно закончиться, – смертью. Конечно, это была не жизнь, а среда обитания. Но ведь и в тюрьме тоже люди живут. А Галина Петровна, по крайней мере, была сыта, обута и одета. Она все еще по большей части дичилась, молчала и никуда не выходила из дома.