Высадить все зубы. Размозжить башку о брёвна. Чтобы лопнула. Услышать этот тихий переспелый звук. Чавкнуть в чужой крови пыльными сапогами. И
Рвота бесследно впиталась в сухую теплую траву, словно сама жизнь торопилась не оставить от Радовича ни одного мерзостного следа.
Солнце, и без того маленькое, мрачное, спряталось за трубы губернаторского дома – как будто присело на корточки.
Да он передушил бы их сейчас своими собственными руками – всех по очереди, ни секунды ни сожалея. Лишь бы Туся заговорила. Но она молчала.