глава 7

“Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук”

Земля под ним не разверзлась, не изменилась, он просто пролазил сквозь неё, словно для него не существовало тверди, грани… реальности.

Это не был обычный пёс. Это была огромная махина, размером со взрослую, на убой, свинью. Только морда твари была собачьей, Геся слышала рычание – его услужливо доносил ветер, усиливая. Из оскаленной пасти стекала слюна.

Это не был страх. Всегда, когда Гесе было страшно, она могла хотя бы шелохнуться.

Сейчас она стояла и смотрела в слепые глаза твари, которая, унюхала человека. Стала громче втягивать носом воздух у земли. Распробовала живой вкус страха.

Геся сделала выдох – хриплый, подобный мужскому.

Шагнула назад, наступив на что-то мягкое. Тогда лишь она запоздало вспомнила об Али и обернулась – он стоял всё так же неподвижно, тупо пялясь в пространство, не замечая, что происходит.

– Иди домой Али, слышишь? – выговорила она, через стук собственных зубов. Стиснула маленькую ладошку, и мальчик развернулся, как кукла. – Быстро! Али! – он ускорил шаг, и Геся перевела взгляд на монстра.

Тот вздыбил землю, отталкиваясь, и прыгнул за мальчишкой.

Геся вздрогнула, в глазах помутилось.

– Быстрее! – закричала.

Не успеет, слишком далеко. Гесе казалось, что шагает сейчас Али очень вяло, едва волочит ноги. Целую вечность отрывает их от пола. Выпитой утром чай подкатил к горлу, норовя выйти наружу.

– Беги! Домой! Со всех ног! Бегом! – закричала во всё горло, давя приступ тошноты.

Али послушно побежал.

Он не успел только самую малость. Ему не хватило чуть-чуть. Зубы твари схлопнулись на его ноге, когда другая нога маленького турка стояла уже на улице. В зубах у зверя остался кожаный тапок, но мальчишка этого даже не заметил. Он не остановился, не замедлился. Скрылся, не закрыв калитку.

Огромный пёс остановился перед невидимой преградой, не сумев выйти со двора. Скульнул и вгрызся в добычу. Смачно причмокивая и, порыкивая, он стал разрывать тапок ребёнка на мелкие кусочки.

Только эти ошмётки обуви вперемешку с собачьей слюной – вот всё реальное, что видела сейчас хозяйка проклятого дома.

Ещё секунда, и тварь вспомнит о ней.

Скулёж… Геся повернулась на звук – из-под яблони выбиралась ещё одно, такое же чудовище.

Нужно бежать – она оценила расстояние до калитки: несколько шагов. Пока второй пёс не выбрался, а первый занят обувью Али, у неё есть шанс убежать. И Геся даже сделала шаг к выходу, когда поняла: уйти сейчас, – это сдаться, уступить. Снова поддаться, снова жить в чужом доме, по чужим правилам.

Сначала папа, потом директриса, свёкр, и только здесь, наконец, она стала главной.

"Finita la commedia?"

Геся замерла, так и не занеся ногу для следующего шага.

Ярость, злость, обида – взрывной коктейль гейзером взорвался внутри мадам Гольфман.

Выжить – это хорошо. Вопрос на засыпку: как потом жить, зная, что ты трус? Что не стала бороться, просто всё отдала без боя? Даже не попыталась отстоять своё? Себя! Снова склонить голову, подчиниться, проглотить кол обиды и стерпеть?

“Полно! Это мой дом! Мой! Ничто на свете, никакая сила не заставит меня прогнуться здесь!”

Пальцы Геси непроизвольно зашевелились, преодолевая сковавший тело ужас.

Мадам Кантимир наклонила голову вбок – с любопытством осмотрела почти вылезшую тварь. Даже подалась вперёд и остолбенела: это не её чувства! Интерес, азарт, лёгкое волнение – как если бы она оказалась на ипподроме.

Перевела взгляд на дом – дверь приглашающе распахнута.

Посмотрела направо – первый пёс в двух шагах, обнюхивает влажную землю в поисках добычи. Налево – второй резко растряхивается, возвращая чувствительность призрачному телу. Прямо – путь к крыльцу, между ними.

Нереально.

Расстояние такое, что они успеют её сожрать. Причём каждый по очереди.

Первый, не отрывая носа от земли, уже идёт прямо к Гесе, не оставляя времени на раздумья.

Чувствуя нарастающий запах псины с приторно-сладкой примесью, она сделала единственное возможное, в попытке выиграть время – запрыгнула на тот самый камень, из-под которого вылезли твари.

Протяжно скрипнув захлопнулась калитка.

Тварь приблизилась и оторвала нос прямо у плиты, шумно её обнюхала, лизнула шероховатый камень и зычно завыла, словно потеряла вкус только что загнанной жертвы.

Второй зверь вторил вою. Труся, подбежал, и теперь они в паре обнюхивали камень, щедро орошая его слюной, бродя туда-сюда на расстоянии ладони до женских ног.

Геся изумлённо таращилась на призрачных монстров, не в силах поверить в такую удачу.

Но как быть дальше? Вечно она здесь не простоит.

Псы поводили носами и, обиженно поскуливая, сели на задние лапы. Завыли.

Геся увидела ошмёток коричневой кожи с тапка Али, и сообразила.

“Любите туфли? Будут вам туфли! Только нужно перестраховаться!”

Она сняла обувь, оставшись на камне в одних чулках, схватила с каменной кучи рядом верхний обломок, набрала в лёгкие воздуха и резко провела по ладони острым краем.

Девица семьи Гольфман не издала ни звука, проглотив собственный вопль – молча сносить физическую боль она умеет с двенадцати лет.

“Это не больно, это лишь плоть. Только плоть”.

Тонкая алая струйка – на дно первой туфли. Остатки, уже по капле – во вторую.

“Только бы всё получилось! Только бы получилось! Это мой дом! И я буду здесь жить!”

Пошире замах и первая туфля полетела почти к самой беседке. Псы, радостно вывесив языки, брызжа слюной, бросились за обувкой. Вдогонку полетела вторая, и только тогда Геся сорвалась с камня.

“Быстрей! Быстрей! Бегом! Ещё быстрее!”

Несколько шагов – первая туфля ещё не успела коснуться земли, как Геся захлопнула за собой дверь своего дома.

Тик-так-тик-так… как тёплая вода по замёрзшим проводам нервов.

Дрожа, девушка прислонилась спиной к массивной двери.

Удовлетворение, радость… – что это? Чьё?

Облегчение – вот её, Гесино! Но расслабляться нельзя. Ей нужно избавиться от незваных соседей, если она не собирается состариться, так и не выйдя из дому.

– Что бы здесь ни водилось, я выдворю всех вас из своего дома! – крик прокатился по холлу, втягиваясь в нутро дома. Множась, дробясь, откатываясь вверх, вниз. По всем комнатам и до самого подвала. Отразился от витражей зимнего сада.

За вековыми стенами дома набирал силу шторм. В саду “Тихой змейки” был слышен бурлящий рокот волн Босфора. На Александрийской, лавочники, спешащие занести свой товар, ловили мелкие солёные брызги, что бросал в них ветер. Константинополь накрыл купол надвигающейся бури.

Жирная чайка, с трудом держащая в воздухе собственный вес, села на покатый берег пруда в саду того дома, где невидимые ей псы делили добычу. Отреагировала первая, сильнейшая тварь. От товарки её отличал уходящий в бурый цвет короткой шерсти. Отвлёкшись, она ослабила стальную хватку мощных челюстей, чем тут же воспользовалась вторая, стремительно набирающая силу в этом мире, зверюга. Завязалась секундная драка. Туфля, ещё тёплая, пропитанная кровью Геси, вылетела из пасти главной, и, не доставшись ни одной из потасовщиков, с громким бульком ушла под воду пруда.

Твари бросились к оставшейся туфле.

У Геси потемнело в глазах, запах псины стал невыносимым.

Две безобразные, сроду немытые собаки, ростом со зрелого мужа каждая, сцепились в схватке не на жизнь, а на смерть. К мерзкому запаху псины, человечьего пота и вина, примешалась кровь. Разгорячённая толпа взревела, заглушая звуки лиры. Мужчины всех возрастов окружили арену, болельщиков сдерживали лишь несколько императорских солдат.

Один пёс вгрызся в горло другого – слаженный выдох отчаяния потонул в радости тех, кто поставил на новичка. Над площадью разнёсся разномастный свист – животная сила сама рассудила.

Дальнейший этап – вместо унесённого трупа вчерашнего фаворита из загона выпускают ещё двух псов…

На возвышении балкон, на нём несколько мужчин забили кулаками по камню портика. Только тот, что был в тунике, расшитой золотом, сохранял спокойствие. Он был вяще и мускульнее других, даже псам с арены он виден, как и всей Великой Империи.

То не состязание, не спортивная гонка. То неравный бой. Травля, цель которой – потешить мужей Великого града, что собрались в жаркий день, выпить молодого вина, прикрываясь от зноя своими мантиями, в окружении статуй, украшавших Кинигий