Видится мне, братие, книга «Рябиновая кровь» несть просто повесть, но лике древнее — сказание и притча в одном лице. Словно старец у костра вразумляет нас автор, и голос её — то речист, то тих, и в словесах тех слышится дыхание яви и нави, буря и тишь родимой рощи.
Сюжет сей — не только узел страстей людских, но и зеркало законов незримых. Здесь водяной Яромир — не прост человек, а стихия в облике:
«На вид – красивый молодой мужчина. А на деле – водяной. Он осматривал меня вновь цепко и внимательно. Теперь и я в ответ могла это сделать. Волосы его были зелены, достигая длиной пояса. Мокрые, но блестящие, они словно водоросли вились по его белой рубахе с вышитым богатым узором, выделяясь ещё больше на светлой ткани. Статный и сильный, до невозможного непривычный взгляду, он приковал к себе всё внимание. Особенно лицо было прекрасно у этого нечестивого создания. Замечая и за собой, как сильно залюбовалась, поскорее захотела отвести глаза. Но этого так и не смогла сделать. Решила, что пока парень рассматривает меня, не замечая пристального взгляда на себе, смотреть могу и я. Страх был силён, но природная любознательность и любовь ко всему противоречивому, взяли верх. »
— и в тех строках слышится и опасность, и томленье сердца. Запах его, «свежести ветра перед дождём, земли после ливня», зовёт в неведомое, но и пугает истово: любовь к силе иной, к буре, что может и спасти, и поглотить.
Героиня наша Ягда — яра и тихая, она взирает на мир с умом деликатным и сердцем, что рвётся к противоречивому. В её терзаниях слышим вечный нравственный лозунг: «Не всегда доброта служит уроком и вызывает благодарность...» — и в этом предупреждении видим зерно горестной правды, коей не миновать тем, кто открывает сердце миру. Ей предстоит выбор, и этот выбор — не простая черта сюжета, но сама суть пути: «...предстоит выбрать кому окончательно отдам сердце, хоть и полюбила их обоих».
Мудрость книги тиха, но крепка: «Истинная сила спокойна на вид, не топорщится, не кичится...» — такова нравственная осанка героев, возвышающаяся над страстями. И ещё: «Есть три вещи, которые невозможно изменить...» — слова, что вкладывают судьбу в руки времени и правды, и в них слышится укор и утешение одновременно.
Речитатив Адлеровой то мягок, то грозен; образность — росла и плотно вплетена в ткань повести. Алые цветы в роще, водные персоны, старинные поверья — всё слагается в ладную симфонию символов. Цитаты здесь не просты — они как заклинания:
«Много соблазнов у супругов, а жизнь бывает сложной и не всегда радует. Но помни, Ягда: даже взор случайный, но полный восхищения, брошенный слева от плеча мужа твоего, может очернить любовь словно семя подкрадывающегося раздора. Оно ляжет в благостную почву временной обиды меж женой и мужем, прорастёт, а после и выкорчевать не сможешь ничем. Взгляд свой не дари молодцам прекрасным, коль единственного выберешь. Бедой такое всегда оборачивается»
— и через них проходит нравоучение, не навязчиво, но неотступно.
Книга учит не только сердцу, но и разуму:
«Значит злоба твоя слабее любви к тому, на кого злишься. Такое чувство обидой глубокой называют. Коль победит любовь, то и злоба исчезнет, не имея более сил выжить. »
— иными словами, любовью одолеть злобу — путь к исцеленью. А где-то слышится и горький приговор: «Болезнь не снаружи исток берет, а лишь изнутри...» — о сем и о причинах падений наших.
Недостаток? Быть может, временами язык так стилизован, что современному уху надобно привыкнуть; но кто войдёт в лад автора, тот обретёт щедрую награду: сердце, тронутое стихиями, и мысль, очистившаяся через испытание.
Итак, «Рябиновая кровь» — повесть о выборе, о запретных и дозволенных желаниях, о силе, что смиренна, и о любви, что умеет возрождать. Читающему советую идти в неё медленно, как в священную рощу, вдумчиво разглядывать алые бутоны строк и не бояться, когда буря зовёт — ибо только пройдя грозу, можно понять цену тишины.