Глава 2

Аррин стоит в тихом коридоре, и его собственное дыхание кажется ему слишком громким после отданного приказа. «Неприкосновенный запас». Этой категории нет в его своде правил, он только что ее выдумал.

Он не идет назад, в свой кабинет. Он разворачивается и снова спускается вниз. Лифт гудит, опускаясь на уровень карантина. Двери открываются, и его снова встречает запах антисептика и подавленной паники. Он проходит мимо смотровых, не глядя по сторонам, его цель – бокс, где содержится девочка.

Охранник у тяжелой двери выпрямляется, увидев его.

– Господин Аррин…

– Открой, – его голос, как лезвие ножа.

Дверь со скрежетом отъезжает в сторону. Девочка сидит на том же месте, поджав колени. При его появлении она не вздрагивает, лишь медленно поднимает на него тот самый ненавидящий взгляд. Ее лицо бледное, под глазами темные тени.

Аррин заходит внутрь, но он не подходит близко, останавливается в паре метров.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, его тон ровный, деловой, без угрозы.

Она молчит, сжимая губы. Ее пальцы впиваются в рукава ее же грязной кофты.

– Меня зовут Аррин, я управляю этим… местом. Твой возраст? – он меняет тактику, задавая прямой, конкретный вопрос, на который проще ответить.

Она отводит глаза в сторону.

– Четырнадцать – ее голос тихий, хриплый от напряжения, но в нем нет страха, но есть вызов.

Слово падает между ними как камень. Четырнадцать. Его собственный внутренний возрастной ценз, его нерушимое правило, которое кто-то осмелился нарушить. Холодная ярость, чистая и направленная, наконец находит себе выход. Она не касается девочки. Она целиком обращена на его же людей.

Аррин резко разворачивается и выходит из камеры.

– Закройте, – бросает он охраннику. – Никто не входит, обеспечьте ее водой и едой немедленно.

Он идет по коридору, и его шаги отдаются гулким, быстрым стуком. Операторы в зале замирают, почуяв бурю. Он не смотрит на них и направляется прямо к начальнику смены карантинной зоны, грузному мужчине с потным лицом по имени Дори.

– Партия из Восточного региона… – голос Аррина тихий, но каждый звук в нем отточен как бритва. – Кто проводил первичный отбор и сортировку?

Дори бледнеет.

– Я… я сам, господин Аррин, всё по стандарту: физические данные, возрастная категория…

– Возрастную категорию «до шестнадцати» отменили? – перебивает его Аррин. – Я что-то пропустил? Был приказ? Было совещание?

– Нет, но… – Дори пытается найти оправдание. – Она выглядит старше! И она крепкая, могла бы на фермах…

– Ей четырнадцать! – Аррин произносит это слово с ледяным спокойствием, от которого кровь стынет в жилах. – Ты привез мне ребенка, тем самым нарушил главное правило. Ты подверг риску всю операцию. Детьми интересуются другие структуры. На детей поднимается ненужный шум.

Он делает шаг вперед, и Дори непроизвольно отступает.

– Это не компетентность и вопиющая халатность.

Аррин оборачивается к двум охранникам.

– Провести Дори в комнату для дисциплинарных взысканий. Положить на десять минут в ледяную камеру, пусть остынет и вспомнит протокол.

Охранники хватают за бледного, заикающегося Дори и уводят его. В зале стоит гробовая тишина. Все опускают глаза, стараясь стать невидимками.

Аррин медленно обводит взглядом замерших операторов.

– Правила существуют не для украшения. Они – единственная причина, по которой мы еще все не в тюрьме или на дне реки. Следующего, кто проявит подобную «креативность», ждут не ледяные камеры, а настоящие ледяные воды залива, всем ясно?

Молчаливые кивки, Аррин разворачивается и уходит, его гнев исчерпан. Наказание приведено в исполнение, порядок восстановлен. Дисциплина – вот что имеет значение.

Но когда он снова остается один в лифте, поднимаясь наверх, он ловит себя на том, что смотрит на свои пальцы. Они чуть заметно дрожат, и он понимает, что эта ярость была не только из-за нарушения правил.

Она была из-за нее, из-за этих веснушек, из-за этого взгляда, и из-за возраста – четырнадцать. Именно в этом возрасте их с Лианной похитили. Он наказывал Дори не только за халатность. Он наказывал его за то, что тот привез ему призрак из прошлого, с которым он не знает, что делать.

Лифт плавно поднимается наверх, но Аррин не чувствует привычного облегчения от восстановленного порядка. Дрожь в пальцах не утихает, и он сжимает их в кулаки.

В его голове звучит одно слово: четырнадцать. Оно стучит в висках в такт работе механизмов. Он выходит из лифта и снова оказывается в своем стерильном кабинете-аквариуме. Но теперь его стерильность кажется ему ложной. Он не может сесть, не может смотреть на мониторы.

Он подходит к панели управления и снова включает экран с камеры в боксе. Девочка теперь не смотрит в пустоту. Она сидит, склонив голову на колени, и ее плечи чуть заметно вздрагивают. Она плачет тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы никто не увидел.

Аррин замирает. Он видел крики, истерики, мольбы, проклятия, и ко всему этому давно равнодушен. Но это тихое, детское, беспомощное рыдание пробивает его броню там, где не смогла пробить ненависть.

Он резко выключает экран, ему нужно отвлечься, уйти в работу, и он снова вызывает операционный зал.

– Доклад по текущим активам. Полный разбор инцидента с партией из Восточного региона – его голос снова стальной, но внутри все клокочет.

На мониторах всплывают файлы. Он изучает их с убийственной тщательностью, выискивая малейшие несоответствия. Он диктует помощнику:

– Отправить официальный запрос нашим партнерам в Восточном регионе. Требовать объяснений, как в партии оказалось лицо, не соответствующее возрастному цензу. Приостановить все выплаты по этой партии до выяснения. Объявить им штраф в размере тридцати процентов от стоимости за риск.

– Слушаюсь – помощник быстро строчит заметки.

– Провести внеплановую проверку всех текущих партий на предмет соответствия возрасту. Лично тебе отвечать за это. Если найдешь еще кого-то младше шестнадцати – следующая проверка будет в ледяной камере. Понятно?

Помощник бледнеет и кивает еще быстрее.

Аррин погружается в бумаги. Он утверждает графики, подписывает приказы, отвечает на запросы. Он воплощение эффективности, но его взгляд раз за разом возвращается к темному экрану монитора, за которым находится она.

Наконец, он не выдерживает, отталкивается от стола и снова спускается вниз. Он не идет в бокс, а идет на кухню, где готовят еду для персонала. Берет с полки бутылку минеральной воды, яблоко, булку. Простую, нормальную еду.

Охранник у двери снова замирает по стойке «смирно», увидев его с этим в руках. Аррин молча кивает, и дверь открывается.

Девочка поднимает голову. Ее глаза красные от слез, но в них снова вспыхивает прежняя настороженность и враждебность. Она смотрит на еду в его руках, потом на него самого, словно ожидая подвоха.

Аррин не подходит близко, он ставит воду и еду на пол у двери.

– Ешь, – говорит он коротко. Его голос звучит чуть хрипло. – это не отравлено.

Он разворачивается, чтобы уйти, но ее тихий голос останавливает его.

– Почему?

Он оборачивается, она смотрит на него, и в ее взгляде уже не одна ненависть, а смесь страха, недоверия и тлеющей искры любопытства.

Он медленно поворачивается к ней лицом. Это первый раз, когда он видит ее так близко при свете. Те самые веснушки. Тонкие, почти прозрачные брови. И глаза… слишком взрослые для ее возраста.

– Потому что здесь действуют правила, – говорит он, и его собственные слова звучат для него странно. – Одно из них гласит, что дети не должны здесь голодать.

Она смотрит на него, пытаясь понять, издевается ли он или говорит серьезно.

– А другие правила? Те, по которым людей крадут и продают? – в ее голосе снова появляется сталь.

Аррин замирает, прямота вопроса обезоруживает его. У него нет готового, отточенного ответа для такого диалога. Обычно он не ведет диалогов с “товаром”.

– Мир… несправедлив – говорит он наконец, и это звучит ужасно банально и фальшиво даже в его собственных ушах.

Она не отвечает, просто продолжает смотреть на него, и этот взгляд кажется ему тяжелее любого груза. Он чувствует, что теряет контроль над ситуацией.

– Ешь – снова говорит он, уже резче, и выходит, давая знак охраннику закрыть дверь.

Он стоит в коридоре, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Его сердце бешено колотится. Он только что нарушил еще одно свое правило: вступил в контакт с товаром, а значит проявил слабость. И хуже всего то, что он не чувствует раскаяния. Он чувствует облегчение.

Стук его собственного сердца отдается в ушах громче, чем гул вентиляции. Холод бетона на лбу не приносит ясности. Он отталкивается от стены, и его взгляд падает на охранника. Тот старается смотреть прямо перед собой, но Аррин видит в его глазах немой вопрос.

– Ничего не видел, – произносит Аррин ледяным тоном, в котором слышится смертельная угроза. – Ничего не слышал. Ее здесь нет. Она – воздух. Понятно?

Охранник глотает и резко кивает, вытягиваясь в струнку.

– Так точно, господин.

Аррин уходит. Он не возвращается в свой кабинет, а поднимается на технический этаж, где расположен тир. Он не меняет одежду, срывает со стойки защитные наушники и берет в руки пистолет. Не целится, просто стреляет. Раз за разом. Глухой рев выстрелов, приглушенный наушниками, заполняет все пространство в его голове, вытесняя все остальное. Он стреляет, пока магазин не опустеет.

Его рука не дрогнула ни разу. Дыхание ровное. Но внутри все еще бушует шторм. Он срывает наушники, и в наступившей тишине его снова настигает мысль о ней и о ее вопросе: «А другие правила?»

Он бросает пистолет на стойку и идет в медицинский блок. Врач, тот самый, что прислал сообщение, вскакивает при его появлении.

– Про кардиомиопатию, – без предисловий бросает Аррин. – Это лечится?

Врач моргает, пытаясь перестроиться.

– Э… в ее случае? Это на фоне сильного стресса, испуга. Покой, хорошее питание, отсутствие нервных потрясений… шансы есть. Но ей категорически противопоказаны…

– …перевозки, содержание в общих камерах и любые другие виды стресса, – заканчивает за него Аррин. – Ясно.

Он разворачивается и уходит, оставляя врача в полном недоумении. Аррин возвращается в операционный зал. Все замирают, ожидая новых вспышек гнева. Но он садится за свободный терминал и начинает работать. Он погружается в цифры с маниакальной позицией. Он проверяет логистические маршруты, сверяет шифры переговоров, анализирует отчеты о продажах, делает работу за троих, пытаясь загнать назойливую мысль в самый дальний угол сознания.

Проходит несколько часов. Ночь за окнами сменяется рассветом, но в подземном комплексе время течет по своим законам. Операторы начинают потихоньку сменяться. Аррин все еще сидит у монитора, его лицо освещено мерцающим синим светом.

К нему подходит помощник, осторожно держа планшет.

– Господин, все проверки завершены. Больше нарушений возрастного ценза не обнаружено. Запрос партнерам отправлен. Ждем ответа. Поступил новый заказ… требуется ваше одобрение.

Аррин медленно поднимает на него глаза. Он выглядит изможденным.

– Какой заказ?

– На горные рудники. Требуется тридцать единиц. Крепких, выносливых. Партия как раз подходит…

Аррин берет планшет. Он смотрит на характеристики. Мужчины. Двадцать пять – сорок лет. Сильные. Те, кого обычно отправляют на самые тяжелые работы. Он должен просто подписать.

Но его рука не двигается. Перед глазами снова стоит она. и фраза врача: «противопоказаны любые виды стресса». А что такое отправка на рудники для других, как не смертный приговор и высшая степень стресса?

Он откладывает планшет.

– Отказать.

Помощник замирает с открытым ртом.

– Но… господин Аррин… это очень выгодный контракт и партия идеально…

– Я сказал, отказать, – его голос тихий, но в нем такая сталь, что помощник замолкает. – Перенаправить эту партию на складские работы в порту. Условия там мягче.

– Слушаюсь.

Помощник забирает планшет и быстро удаляется, стараясь скрыть изумление. Аррин остается один в полупустом зале. Он только что отклонил прибыльный контракт. Ради чего? Ради смутного чувства? Ради призрака из прошлого?

Он встает и медленно бредет к лифту. Он не спит больше суток, физически чувствует, как трещины на его идеально отлаженной машине мира расходятся все дальше. И самое ужасное, что он не хочет их останавливать.