Глава 11.

Я нашла Дилана на дереве. Тот сидел на толстой витиеватой ветке, свесив ноги, с небольшой царапиной на рукаве и смотрел на осколок неба через шуршащую листву. Солнце золотило волосы, утопая линиями в глазах.

«Красивый.» – Подумалось как-то само собой и я мотнула головой, прогоняя мысль. Из-за стресса в голову могло лезть всё, что только угодно.

– Ты рано проснулась. – Дилан посмотрел на меня, видимо устав от молчания. Он прищурился и, держась ладонью за кору, чуть наклонился. – Как Башмак?

– А... Хорошо, я его уже покормила утром. – Неосознанно я сделала шаг ближе. – Вы давно здесь сидите?

Дилан усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи, скорее усталое принятие того факта, что его привычка сидеть на высоте и смотреть вдаль теперь стала частью нашего общего быта.

– С рассвета, – ответил он, чуть отодвигаясь, освобождая место на ветке рядом с собой. – Забирайся, если хочешь. Вид отсюда открывается... необычный.

Я поколебалась секунду, оценивая высоту и свои способности, но потом ухватилась за ближайший сук и, с помощью протянутой руки Дилана, взобралась на ветку. Сидеть рядом с ним на дереве посреди джунглей было до невозможности странно. От него пахло костром, морем и чем-то ещё – тем особенным запахом, который появляется у людей, долго живущих под открытым небом.

– Расскажите мне про Утёс, – попросила я, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры.

Дилан замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы его плеча, касавшегося моего. Но он не отстранился. Долгое молчание повисло между нами, заполненное птичьими трелями и шелестом листвы.

– Там пахло водорослями и выпечкой, – начал он наконец, и голос его звучал иначе – мягче, словно он говорил не со мной, а с призраками прошлого. – Мама пекла хлеб по утрам. Отец всегда ворчал, что запах отбивает у рыбы желание ловиться, но сам съедал полбуханки, едва остынет. Дома были деревянные, разноцветные. Наш синий, с белыми ставнями. Мама говорила, что это цвет моря и пены, и что он приносит удачу.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Я не торопила, боясь спугнуть эту хрупкую исповедь.

– У нас был сад. Маленький, но она умудрялась выращивать там цветы. Розы, кажется. Они плохо росли у моря, но она с ними разговаривала. Звучит глупо, да? – он покосился на меня, ища в моих глазах насмешку.

– Не глупо, – покачала я головой. – Моя бабушка тоже разговаривала с растениями. Говорила, что они слышат.

Дилан кивнул, принимая ответ.

– По вечерам, когда отец возвращался с лова, мы сидели на веранде. Он чинил сети, она читала вслух пьесы. Шекспира в основном. Я ненавидел это в детстве – скучно, непонятно. А теперь... теперь я помню каждую строчку из «Бури». Странно, что память выбирает именно такие вещи.

Он сорвал листок с ветки и начал машинально крутить его в пальцах.

– А по праздникам весь Утёс собирался на площади. Ставили столы, тащили кто что мог. Отец играл на гармони, мама пела. У нее был голос... – он запнулся, подбирая слово, – чистый. Как вода в том источнике, что мы нашли.

– Она выступала в театре, вы говорили, – напомнила я тихо.

– Да. Мечтала о большой сцене, о столице. Но встретила отца и осталась. Говорила, что море и он стоят всех театров мира. – Дилан усмехнулся, но в глазах блеснула влага, которую он тут же сморгнул. – А потом в одну ночь не стало ни театра, ни дома, ни их.

Ветка под нами качнулась от порыва ветра. Где-то внизу, в лагере, зазвенел голос Лео, зовущего кого-то на помощь. Но здесь, в этом зеленом убежище, время словно остановилось. Я вспомнила старые байки из порта, как люди называли капитана Дилана безумцем – сейчас рядом со мной был лишь глубоко уставший мужчина.

Он качнул головой, выныривая из прошлого, как рыба из воды.

– А чем ты занималась дома, Вивиан? – Неожиданно спросил он меня.

Вопрос застал меня врасплох. Я так привыкла слушать, впитывать его истории, что совсем не ожидала, что он спросит о моей жизни. Обычной, скучной, полной бытовых драм жизни, которая сейчас казалась такой далекой, словно ее и не было вовсе.

– Я... – начала я и запнулась, пытаясь собрать разрозненные картинки в единый рассказ. – Я училась в академии. На метеоролога.

Дилан приподнял бровь, в его глазах мелькнул искренний интерес.

– Серьезно? Девушка-метеоролог из портового города. Звучит как начало морской легенды. Ты только поступила?

– Нет, уже закончила.

Здесь капитан как-то странно посмотрел на меня, словно увидел диковину на дне сундука, о котором забыл на целый год.

– Что? – Не удержалась я, поднимая брови.

– Ничего... Твоё лицо выглядит довольно молодым, так что я надумал лишнего.

– И сколько же мне, по-вашему? Мне 23, знаете ли.

Дилан хмыкнул, но в его глазах заплясали смешинки – редкое зрелище, от которого у меня почему-то перехватило дыхание. Я смотрела на его профиль – резкий, словно вырезанный из дерева, но сейчас, в этом мягком утреннем свете, казавшийся почти уязвимым. Светлые ресницы отбрасывали тени на скулы, непослушная прядь волос упала на лоб, и мне вдруг безумно захотелось убрать ее, коснуться пальцами этой светлой, выгоревшей на солнце пряди.

Я одернула себя. Что за мысли? Мы здесь, на необитаемом острове, окруженные чудовищем из легенд, а я думаю о том, какой красивый профиль у капитана.

– А вам сколько, капитан?

Дилан повернул голову, и наши глаза встретились. В его синих глазах, обычно таких холодных и настороженных, сейчас плескалось что-то тёплое, почти озорное. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

– Тридцать. Не верится, да?

Тридцать. Я смотрела на него и пыталась сопоставить эту цифру с тем, что видела. Тридцать лет – для многих в порту это возраст, когда обзаводятся семьёй, детьми, устойчивым положением. А Дилан Майки за свои тридцать успел потерять всё, построить заново, снова потерять и оказаться здесь, на дереве посреди неизвестного острова, с беглянкой и командой из обломков.

– Не верится, – честно ответила я. – Вы кажетесь... старше. Не в плохом смысле, – поспешила добавить, боясь, что он неправильно поймет. – Просто вы столько всего пережили. Столько знаете. У вас взгляд...