Глава вторая

Сара положила перед Несбиттом папку, ровно на середину стола, уловив при этом легчайший запах душистого мыла и виски. Несбитт начинал выпивать все раньше и раньше.

Она подошла к высоким окнам, поправила жалюзи так, чтобы в комнату не проникало яркое утреннее солнце, и взглянула на запруженную народом улицу. Утренняя пробка рассасывалась, машины парковались по краю площади, одна медленно кружила в ритуальных поисках свободного места. Сара обернулась на грузного мужчину, откинувшегося на спинку кресла. Виски по утрам был не единственным признаком перенапряжения, который Несбитт в последнее время выказывал, но причина этого перенапряжения Сару совершенно не интересовала. Во время рабочего дня они едва соприкасались, и каждый вечер после службы, надевая пальто, она выбрасывала начальника из головы; Сара знала, что и он воспринимает ее лишь как высокофункциональную машину.

Она шагнула к столу:

– Вам нужно подписать семь писем. Сегодня в четыре у вас встреча с мистером Хокинсом. – Поняв по легкому кивку, что ее слова услышаны, она продолжила: – Вы приняли заявку на правительственный тендер от компании «Хокинс энд компани». Сегодня днем на встрече с мистером Хокинсом необходимо выдать ему окончательное техзадание. Это техзадание, а также ваше расписание вы найдете в этой папке.

Сара умолкла и глянула, слушает ли он. Несбитт все так же полулежал в своей излюбленной позе – слегка крутясь в кресле туда-сюда, откинув голову на спинку и уставившись в потолок. Словно в ответ на ее молчание, он вытащил из кармана пиджака ручку и открыл папку.

– Мне нужно это читать?

Сара покачала головой.

– О каком таком тендере речь?

– Его вы подробно обсуждали со мной три недели назад, – тихо и монотонно ответила Сара. – Церемония открытия нового Народного дворца. «Хокинс энд компани» напечатают информационные материалы, все подробности в этой папке.

Несбитт кое-как расписался на письмах, уже потеряв к Саре всякий интерес.

– Сегодня днем у вас также собеседование с тремя кандидатами на место мистера Холлмана, сразу после обеда. Он увольняется через три недели.

– Холлман?

– Да, – сохраняя бесстрастность, подтвердила Сара. – Он подал заявление на прошлой неделе. В папке резюме трех кандидатов. – Она повернулась было к двери, но потом все-таки добавила: – Первым на собеседование придет художник, который только что закончил фрески в Народном дворце. Возможно, было бы дальновидно предложить это место ему.

Во взгляде Несбитта промелькнуло оживление, но спустя миг он снова вернулся к изучению потолка. Медленно и напоказ положил ноги на стол и еще больше развалился в кресле.

– Ты еще не принесла кофе.

– Сейчас принесу.

Дождавшись, когда Сара дойдет до двери, он сказал:

– Хиллард, эти фрески в Народном дворце. Ты их еще не видела?

– Нет. Я ходила туда на прошлой неделе, когда обсуждали рассадку, но фрески были закрыты.

– Лучше бы тебе наведаться туда еще раз, – заметил он. – Сходи посмотри.

– Чтобы на сегодняшнем собеседовании вы знали, как они выглядят?

Несбитт пристально посмотрел на нее, выискивая насмешку, прозвучавшую в этих словах. Сара спокойно выдержала его взгляд и шагнула к двери.

– Я принесу вам кофе.

– Нет, не надо. Уже не хочу.

Сара тихо вышла из кабинета, глянула на настенные часы и решила отправиться в Народный дворец не откладывая. Полчаса на фрески, еще полчаса на отчет, чтобы Несбитт смог блеснуть на собеседовании познаниями в области искусства, и целый час останется на прогулку по берегу канала. В это время дня на заросших травой берегах никого не было, и у воды Сара наслаждалась неким подобием покоя и одиночества.

Когда она спускалась с крыльца конторы, солнце уже скрылось за тучей, собирался летний дождь, неторопливо падали первые крупные капли, служащие там и тут ускоряли шаг. Сара все вспоминала разговор с Несбиттом. Неужели ему каждый раз непременно нужно устраивать эту игру с кофе? Он даже не любит кофе, но утром ритуал неизменно повторялся; Несбитт как будто непрестанно напоминал ей, где ее место, а может, утверждался на собственном. Они оба знали, что фирмой управляет Сара. Со временем Несбитт привык просто занимать свое кресло, довольствовался этим, был уверен, что оно останется за ним, и изнывал от скуки.

Кто-то слегка толкнул Сару под локоть, возвращая ее в реальность. Дождь усилился, и мостовая мерцала фальшивым блеском. Сара оглянулась на других пешеходов: почти все женщины. Они шли парами или группками, укрываясь от дождя под зонтиками, подняв воротники. Как странно: они будто избегали ходить поодиночке, без компаньонки. Сара мимоходом задумалась, почему так. А еще коляски – у всех коляски, младенцы, малыши. Двухлетки цеплялись за юбки, требовали внимания, ревновали к взрослым, с которыми заговаривала мать. И разные цвета – странно, что она не замечала раньше. Может, дождь подчеркнул разноцветье. Сара перешла улицу; на пороге ярко освещенного магазина укрылась стайка детей и женщин. Сара смотрела на яркую одежду, наслаждаясь контрастом между красным и зеленым, синим и желтым. И волосы – волосы наполовину спрятаны под платками и зонтиками, но все равно ясно видны разные цвета: каштановый, черный, рыжий. Краем глаза Сара заметила белокурую головку и безотчетно замедлила шаг, разглядывая женщину, которая склонилась над малышом и тщетно пыталась носовым платком оттереть с его щек следы угощения, которым пыталась его умаслить. Почувствовав на себе чужой взгляд, женщина посмотрела через дорогу прямо на Сару. Мгновение они глядели друг другу в глаза – внезапная встреча двух незнакомок, – а потом женщина обратила внимание на волосы и одежду Сары и смущенно отвела взгляд. После чего принялась с удвоенным рвением отчитывать ребенка.

Сара тоже отвернулась и взбежала по широким ступеням Народного дворца – недавнего подарка, преподнесенного Горстоном нации. Возле исполинских дверей она помедлила, собираясь с силами, чтобы войти в чудовищно огромный зал, – она помнила, какой ужас пережила, когда на прошлой неделе вместе с другими официальными лицами побывала в этом монструозном здании. Хоть в зале тогда полно было неотесанных работяг, а на полу валялся мусор, Сара ощутила себя карлицей.

Толкнув тяжелую дверь, она вошла в холодный вестибюль. Там не было ни души, рабочие разошлись, мусор убрали. Сара остановилась, оглядела высоченные гранитные стены и мрачные серые колонны, прочно укорененные в таком же мрачном сером полу, и на нее навалилось опустошение. Здесь она ощущала себя беззащитной пигмейкой – колонны, слепо устремившиеся к далекому темному потолку, придавливали ее одинокую фигурку всем своим чудовищным весом. Высоко в полумраке едва угадывались длинная галерея вдоль стены и балюстрада – оттуда, опершись на перила, посетители могли разглядеть сверху весь зал. Какими крошечными казались эти перила, а ведь они были человеку выше пояса. Серый камень угнетал, поражал своей тяжеловесностью и несокрушимостью. Саре, такой уязвимой, захотелось немедленно спрятаться, отыскать укромный уголок, забиться в тень.

Лопатками задев ледяной гранит, Сара проскользнула в нишу, повернулась к колонне и обхватила ее руками, словно пытаясь срастись с этим ненавистным, незыблемым подобием жизни. Она прижалась к твердому камню щекой – обожгло холодом, и реальность померкла, остались только слабость и опустошение. Немыслимо противопоставить свою силу этому камню; лучше, гораздо лучше принять, уступить, оставить всякую надежду. Холод проникал все глубже, но в конце концов она заметила, что по лицу стекает что-то теплое. Отпрянув от колонны, она прикоснулась к щеке, и по пальцам покатились слезы, теплые слезы. Сара терпеливо и бесстрастно переждала приступ отчаяния. Маленькая серая фигурка, слившаяся с камнем. Нельзя терять надежду. Каким бы могучим и незыблемым ни было это общество, как бы ничтожна ни была она сама, нельзя терять надежду. Снова и снова она будет пытаться уничтожить его.

Засунув руки глубоко в карманы, Сара вышла на середину вестибюля.

– Здесь кто-нибудь есть? – крикнула она.

– Есть-есть, – ответило из пустоты эхо.

Сара помедлила. Может, рабочие ушли на обед.

– Кто-нибудь есть?

– Есть-есть.

Она огляделась; запрокинув голову, посмотрела в черный провал потолка. А потом неожиданно крутанулась на месте и радостно улыбнулась. Раскинула руки, обнимая эту пустоту.

– Ты ничто.

– Ничто-ничто.

Эта громадина, которая так ее напугала и умалила, была слепа, не умела чувствовать, не умела думать. В этом и состояла ее изначальная слабость, сущностный изъян, неведомый ей самой, но ведомый Саре, ведомый остальным женщинам. Они уничтожат это чудовище, потому что оно слепо. Сара снова посмотрела на далекую галерею в вышине и дерзко приосанилась.

– Тебе конец.

– Конец-конец.

– Вроде шумел тут кто-то. – На нее недовольно смотрел рабочий с надкусанным сэндвичем в руке.

Сара повернулась к нему с бесстрастным лицом:

– Фрески. Мне нужно посмотреть на фрески. – Она протянула ему пропуск, но рабочий уже отвел глаза.

– Вон там. – Он ткнул большим пальцем в сторону следующего зала.

Зал почти в точности повторял вестибюль, разве что был еще больше. Сара уверенно вошла, готовая встретиться с пустотой.

На всех стенах сияли цвета – яркие, выразительные, живые. Она застыла и медленно обернулась, огляделась. Так и есть. На гранитных стенах, стирая их, преображая, жили цвета, движения, эмоции, надежды и страхи; взмывали мечты; ходили люди, живые и живущие, состоявшиеся и полные устремлений. И все это пульсировало жизнью, затягивало Сару. Она изумленно рассматривала запечатленные стихии: развевающиеся волосы женщины, перекликающиеся с гибкими ветвями на ветру; беспредельная мерцающая гладь могучего моря; закатное солнце, играющее на серебристой ряби, породившее столько всего – мертвого, живого, плодородного; теплая коричневая земля, откликающаяся на человеческий труд, пышная, богатая, щедрая. И люди, которые любили и смеялись, к чему-то стремились, кому-то помогали, жили в гармонии с природой и друг с другом. Единение и баланс, все сочеталось и сливалось, становилось одним целым.

Как эти фрески могли здесь появиться? В таком месте? Кто это сделал?

Сара прошлась вдоль стен, изумляясь радостным лицам юноши и девушки, которые карабкались по склону горы на ветру, вгляделась в изборожденное морщинами лицо старика, который довольно и умиротворенно наблюдал за детьми, резвившимися в мягкой траве. Вернулась на середину зала, чтобы охватить всю картину целиком: с желто-коричневых величественных холмов взгляд поднимался выше, коричневый переходил в синий, а тот сливался с необъятным небом, которое охватывало все.

Как сумел другой человек так запечатлеть жизнь, отразив тайные мечты самой Сары? Как смог изобразить на этих голых стенах ее убежденность в том, что жизнь стремится к балансу и равновесию, когда слабейшие стоят рядом с сильнейшими, малые рядом с великими, и все могут полностью реализоваться и занять место, предназначенное им в единой картине.

Сара подошла к стене и дотронулась пальцами до нарисованной морской пены там, где волна набегала на скалистой берег. Ей просто необходимо встретиться с этим человеком, поговорить с ним, расспросить. Он увидел это в своем воображении или пережил наяву? В голове теснились вопросы. Сара опустилась на пол, совершенно опустошенная. За несколько минут она ощутила неизмеримые глубину и высь, а теперь оцепенела. Она сидела неподвижно, глядя на стены, не в силах больше впитывать, не в силах откликнуться на эти воплощенные мечты.

Постепенно в тело просочился мертвенный холод гранита, и Сара нехотя поднялась на ноги. Она не могла больше смотреть на фрески, а потому опустила голову, уставилась на свои туфли, на серые плиты. Нужно оторваться от ярких видений, вернуться в реальный мир. Сара медленно зашагала к дверям – черные, до блеска начищенные туфли, мелкие шажки, по два на плиту, мокрые от дождя подошвы оставляют пятна на блестящем граните – по безликому полу, в арку, через пустоту вестибюля, обратно на улицу. На крыльце Сара остановилась и посмотрела на спешащих куда-то пешеходов, на лужи, на неровную дорогу и вспомнила белокурую женщину, которая отвернулась, смутившись под ее случайным взглядом. Сбежав с крыльца, Сара слилась с безликой толпой, подстроилась под ее шаг. Она опаздывала. Едва хватит времени напечатать отчет перед собеседованиями. Что в нем написать? Свернув на площадь, она отмела этот риторический вопрос. Напишет какую-нибудь бессмысленную дребедень, псевдоинтеллектуальные фразы с претензией на художественность, Несбитт останется доволен.

Когда Сара заслышала его шаги на лестнице, отчет был уже готов.

– Хиллард, ты посмотрела фрески?

– Да. Отчет у вас на столе.

– Пустая трата времени, пустая.

Сара терпеливо ждала объяснений, безучастно подмечая, как раскраснелись его шея над воротником и лицо.

– Серьезный промах с твоей стороны – посоветовать мне нанять этого художника.

Сара тихонько вздохнула, сохраняя бесстрастное выражение.

– Он ведь иностранец. Очень глупо было его предлагать. Ты же знаешь, как власти относятся к иностранным работникам.

– Он родился в этом самом городе, – спокойно ответила Сара. – Я смотрела его документы.

– Знаю, знаю. – Несбитт нетерпеливо махнул рукой, отметая ее доводы. – Но почти всю жизнь провел за границей. А это ничем не лучше. Сначала шляются по заграницам, а потом возвращаются с безумными идеями. – Он сердито посмотрел на Сару, будто надеясь поймать ее на замешательстве. – Там суета поднялась из-за этих самых фресок. – Он повернулся к двери. – Как бы то ни было, когда он сегодня придет, скажи, что мы уже наняли другого.

Несбитт помешкал у двери, положив пальцы на ручку, – решение объявлено, обжалованию не подлежит, – потом направился в свой кабинет и заперся там. Сара смотрела на его закрытую дверь. Ему позарез приспичило забраковать ее предложение, и, наслушавшись случайных сплетен за обедом, он нашел достойный повод. Переубеждать его уже некогда.

На столе звякнул внутренний телефон.

– Да, мистер Несбитт.

– Когда будешь с ним беседовать, прояви такт.

Сара положила трубку и вновь вспомнила, как потрясли ее фрески. Ей просто необходимо поговорить с художником, и вот теперь она потеряла единственную возможность побеседовать с ним по душам. Телефон снова звякнул, она рассеянно взяла трубку. И услышала голос Джоан:

– Мистер Карл Толланд ждет в приемной. У него на полтретьего назначена встреча с мистером Несбиттом.

– Сейчас спущусь.

Но Сара не двинулась с места. «Простите, мистер Толланд, мы не можем вас нанять. Я знаю, что ваши фрески творят чудеса, но вы слишком долго прожили за границей. И нахватались опасных идей о жизни и свободе, а это недопустимо. Вы же сами все понимаете?»

Что ей делать? Потрясение не отпускало ее, и потребность обсудить фрески была почти непереносимой. Но она уже спускалась в приемную, и в голове по-прежнему царило смятение.