© Ардис, перевод

* * *

Том 1

Часть I

Глава первая

Скарлетт О’Хара не была красавицей, но мужчины редко осознавали это, если, подобно близнецам Тарлтонам, попадали под власть её очарования. В её лице слишком своеобразно сплелись утонченные черты матери – аристократки французского происхождения из прибрежных районов – и тяжеловатые черты отца-ирландца с его вечным румянцем. И всё же это лицо приковывало взгляд: острый подбородок, волевой разлет квадратной челюсти. Чуть раскосые глаза, чистого бледно-зеленого цвета, без единой карей искорки, были подчеркнуты жесткими черными ресницами. Над ними густые черные брови круто взмывали к вискам, прочерчивая на белой, как лепесток магнолии коже, косую поразительную линию – той самой коже, которой так дорожили южанки и которую столь ревностно берегли от палящего солнца Джорджии под широкими шляпками, вуалями и митенками.

Сидя в прохладной тени веранды Тары, отцовской плантации, рядом со Стюартом и Брентом Тарлтонами в тот яркий апрельский день 1861 года, она являла собой прелестную картину. Её новое платье из зеленого узорчатого муслина двенадцатью ярдами пышной ткани ниспадало поверх кринолина, идеально гармонируя с зелеными сафьяновыми туфельками на низком каблуке, которые отец совсем недавно привез ей из Атланты. Лиф платья безупречно облегал семнадцатидюймовую талию – самую тонкую в трех округах, – и выгодно подчеркивал грудь, удивительно развитую для её шестнадцати лет. Но при всей скромности необъятных юбок, при всей благопристойности гладко зачесанных в сетку волос и при всем спокойствии маленьких белых рук, чинно сложенных на коленях, её истинная натура скрывалась с трудом. Зеленые глаза на подчеркнуто любезном лице были мятежными, своенравными, жадными до жизни, и вступали в явное противоречие с её учтивым поведением. Хорошим манерам её научили мягкие наставления матери и более суровая дисциплина Мамушки; глаза же принадлежали только ей одной.

По обе стороны от неё близнецы вольготно раскинулись в креслах, щурясь на солнце сквозь стаканы, украшенные веточками мяты, смеясь и переговариваясь; их длинные ноги, обутые в сапоги до колен и налитые силой наездников, были небрежно закинуты одна на другую. Девятнадцати лет от роду, ростом в шесть футов два дюйма, ширококостные и жилистые, с загорелыми лицами и темно-рыжими волосами, с глазами, в которых сквозили одновременно веселость и надменность, одетые в одинаковые синие сюртуки и горчичного цвета бриджи, они походили друг на друга, как две коробочки хлопка.

Снаружи предзакатное солнце заливало двор, озаряя ослепительным светом кизиловые деревья, которые стояли в сплошном белом цвету на фоне нежной весенней зелени. Лошади близнецов были привязаны у подъездной аллеи – крупные животные, мастью такие же рыжие, как волосы их хозяев; а у их копыт грызлась свора сухопарых, нервных гончих, неизменно сопровождавших Стюарта и Брента во всех поездках. Чуть в отдалении, с достоинством, подобающим аристократу, лежала большая пятнистая собака: положив морду на лапы, она терпеливо ждала, когда юноши соберутся домой к ужину.

Между собаками, лошадьми и близнецами существовало родство более глубокое, нежели простое соседство. Все они были здоровыми, беспечными молодыми существами, холеными, гибкими и полными огня; юноши были столь же строптивы, как кони, на которых они ездили, строптивы и опасны, но при всем том добродушны к тем, кто знал, как с ними обращаться.

Хотя все трое на веранде родились для безмятежной жизни плантаторов и с колыбели были окружены заботой слуг, лица их не казались ни вялыми, ни изнеженными. В них чувствовались бодрость и природная живость людей, проводящих дни под открытым небом и мало обременяющих себя скучными книжными премудростями. Жизнь в северной Джорджии в округе Клейтон всё еще была недавней и, по меркам Огасты, Саванны или Чарлстона, отдавала некоторой грубостью. Более старые и чопорные районы Юга свысока смотрели на обитателей предгорий Джорджии, но здесь, на севере штата, отсутствие тонкостей классического образования не считалось пороком, если человек преуспел в том, что было действительно важно. А важным полагалось: умело выращивать хлопок, крепко держаться в седле, метко стрелять, легко танцевать, изящно волочиться за дамами и пить, как подобает джентльмену.

В этих качествах близнецы не знали себе равных, и столь же примечательной была их легендарная неспособность усвоить хоть крупицу того, что таилось между книжными переплетами. У их семьи было больше денег, больше лошадей и больше рабов, чем у кого-либо в округе, однако познаний в грамматике у обоих братьев было меньше, чем у их беднейших соседей-фермеров.

Именно по этой причине Стюарт и Брент праздно проводили время на веранде Тары в тот апрельский полдень. Их только что исключили из Университета Джорджии – четвертого по счету учебного заведения, указавшего им на дверь за последние два года; а их старшие братья, Том и Бойд, вернулись домой вместе с ними, поскольку отказались оставаться там, где близнецы стали нежеланными гостями. Стюарт и Брент воспринимали это очередное исключение как отменную шутку, а Скарлетт, которая по своей воле не раскрыла ни одной книги с тех пор, как год назад покинула женскую академию в Фейетвилле, находила ситуацию не менее забавной.

– Я знаю, что вам двоим всё равно, и Тому тоже, – сказала она. – Но как быть с Бойдом? Он, кажется, всерьез собирается получить образование, а вы уже выдернули его из университетов Виргинии, Алабамы, Южной Каролины, а теперь и Джорджии. С такими то делами он вовек не закончит учебу.

– О, он может изучать право в конторе судьи Пармали в Фейетвилле, – беспечно отозвался Брент. – Да и к тому же это не имеет значения. Нам всё равно пришлось бы вернуться домой до конца семестра.

– Это еще почему?

– Война, глупышка! Война начнется со дня на день, и неужели ты думаешь, что кто-то из нас усидел бы за партой, когда гремят пушки?

– Вы же прекрасно знаете, что никакой войны не будет, – произнесла Скарлетт скучающим тоном. – Это одни пустые разговоры. Вот Эшли Уилкс и его отец буквально на прошлой неделе говорили папе, что наши представители в Вашингтоне придут к… к… обоюдному соглашению с мистером Линкольном относительно Конфедерации. И вообще, янки слишком нас боятся, чтобы лезть в драку. Никакой войны не будет, и мне до смерти надоело об этом слушать.

– Не будет войны! – возмущенно вскричали близнецы, словно их лишили обещанного подарка.

– Нет, душа моя, война непременно будет, – возразил Стюарт. – Янки, может, и трусят, но после того как генерал Борегар позавчера вышиб их из Форт-Самтера, им придется драться, иначе весь мир заклеймит их трусами. Да ведь Конфедерация…

Скарлетт нетерпеливо поморщилась.

– Если ты еще хоть раз произнесешь слово «война», я уйду в дом и захлопну дверь. В жизни мне ни одно слово так не докучало, как эта «война», если не считать «сецессии». Папа твердит о войне с утра до ночи, и все джентльмены, что бывают у него, так кричат о Форт-Самтере, правах штатов и Эйбе Линкольне, что я готова визжать от скуки! И все мальчишки только об этом и толкуют, да еще о своем дурацком Ополчении. Этой весной ни на одной вечеринке не было весело, потому что юноши ни о чем другом рассуждать не могут. Я несказанно рада, что Джорджия не спешила и вышла из Союза только после Рождества, иначе и рождественские балы были бы безнадежно испорчены. Если вы еще хоть раз скажете «война», я уйду.

Она не шутила, ибо не могла долго терпеть разговоров, где главной темой была не она сама. Но произнесла это с улыбкой, нарочно углубляя ямочку на щеке и часто-часто хлопая жесткими черными ресницами, будто крыльями бабочки. Юноши были совершенно очарованы, на что она и рассчитывала, и поспешили извиниться за то, что нагнали на неё тоску. Её равнодушие к политике не уронило её в их глазах; напротив – возвысило. Война была делом мужчин, а не дам, и её поведение они сочли неоспоримым доказательством её женственности.

Ловко избавив их от нудной темы сражений, она с живым интересом вернулась к их собственным невзгодам.

– А что сказала ваша мать, когда вас снова выставили вон?

Братья неловко переглянулись, припоминая прием, который мать устроила им три месяца назад, когда они – опять же по её настоянию – явились домой из Университета Виргинии.

– Ну, – протянул Стюарт, – у неё пока не было возможности ничего сказать. Мы с Томом и Бойдом уехали из дома сегодня на рассвете, когда она еще спала; Том сейчас отсиживается у Фонтейнов, а мы приехали к вам.

– А вчера вечером, когда вы вернулись? Неужели она промолчала?

– Вчера нам просто повезло. Как раз перед нашим приездом доставили того нового жеребца, которого мама купила в Кентукки месяц назад, и там поднялась сущая кутерьма. Огромная скотина – великолепный конь, Скарлетт; непременно скажи отцу, пусть взглянет на него при первой возможности, – так вот, по дороге со станции он успел отхватить кусок от своего конюха и растоптал двоих маминых чернокожих, встречавших поезд в Джонсборо. А перед самым нашим появлением он едва не разнес конюшню в щепки и чуть не прикончил Строберри, маминого старого фаворита. Когда мы вошли, мама стояла в деннике с мешком сахара, уговаривала его, и, признаться, у неё это отлично выходило. Негры со страху разве что на стропила не залезли, а мама беседовала с конем, как с человеком, и он ел у неё с ладони. С лошадьми никто не управляется так, как она. Заметив нас, она лишь крикнула: «Бог мой, что вы, четверо остолопов, опять делаете дома? Вы хуже египетских казней!» Но тут жеребец начал фыркать и вставать на дыбы, и она велела нам убираться: «Прочь отсюда! Разве не видите, мой красавец нервничает? Я с вами разберусь утром!» Ну, мы и пошли спать, а на рассвете смылись, пока она нас не сцапала, оставив Бойда держать ответ.

– И как ты думаешь, она его высечет? – Скарлетт, как и вся округа, никак не могла привыкнуть к тому, что крохотная миссис Тарлтон держит в ежовых рукавицах своих взрослых сыновей и при случае не брезгует хлыстом.

Беатриса Тарлтон была женщиной деятельной: на её плечах лежали не только огромная хлопковая плантация, сотня рабов и восемь детей, но и самая большая коннозаводческая ферма в штате. Она была скора на расправу и легко теряла самообладание из-за бесконечных выходок своих сыновей; и хотя в её владениях никому не позволялось бить ни лошадь, ни раба, она искренне полагала, что мальчикам добрая порка время от времени идет только на пользу.

– Конечно, Бойда она не тронет. Она его и в детстве почти не била, потому что он старший и к тому же самый щуплый из нас, – заметил Стюарт с явной гордостью за свои шесть футов два дюйма. – Именно поэтому мы и оставили его дома для объяснений. Господи Всемогущий, матери давно пора понять, что мы уже не дети! Нам по девятнадцать, Тому – двадцать один, а она обращается с нами так, будто нам по шесть лет от роду.

– Твоя мать поедет на новом коне на завтрашний пикник к Уилксам?

– Хотела бы, но отец говорит, что он слишком буйный. Да и сестры восстали. Заявили, что хоть на одну вечеринку она должна прибыть как подобает леди – в экипаже.

– Надеюсь, завтра обойдется без дождя, – вздохнула Скарлетт. – Почти неделю льет каждый день. Нет ничего тоскливее, чем барбекю, когда из-за непогоды приходится прятаться в доме.

– Нет, завтра будет ясно и жарко, как в разгаре лета, – заверил Стюарт. – Посмотри на закат. Я никогда не видел такого багряного неба. По закату всегда можно безошибочно судить о погоде.

Они посмотрели за бескрайние акры свежевспаханных хлопковых полей Джеральда О’Хара, туда, где пылал горизонт. Теперь, когда солнце садилось в кровавом зареве за холмами на том берегу реки Флинт, дневной зной апреля уходил, уступая место едва уловимой, мягкой прохладе.

Весна в тот год выдалась ранней: она пришла с теплыми скоротечными дождями, с внезапным пенистым цветением розовых персиковых деревьев и кизилом, осыпавшим белыми звездами сумрачные речные болота и далекие холмы. Пахота уже близилась к концу, и багряное зарево заката окрашивало свежевывернутые пласты красной джорджийской глины в еще более густые, кровавые тона. Влажная, жадная земля, перепаханная в ожидании хлопковых семян, розовела на песчаных гребнях, алела и багровела там, где тени ложились в глубину борозд. Беленый кирпичный дом плантации казался островом среди яростного красного моря – моря кружевных, изогнутых, серповидных валов, внезапно застывших в тот миг, когда их розовые гребни вот-вот готовы были рассыпаться прибойной пеной. Здесь не было длинных прямых борозд, какие виднелись на желтых глинистых полях равнинной средней Джорджии или на жирном черноземе прибрежных плантаций. Холмистую предгорную страну северной Джорджии пахали миллионами зигзагов, чтобы богатую почву не смывало в речные низины.

То была неистово-красная земля, цвета живой крови после дождей и кирпичной пыли в засуху – лучшая хлопковая почва в мире. Благодатный край белых домов, мирных пашен и ленивых желтых рек, но вместе с тем – земля контрастов, ослепительного солнца и густых теней. Вырубки плантаций и мили хлопковых полей безмятежно, самодовольно улыбались теплому небу. Но по краям их высились девственные леса – темные и прохладные даже в самый знойный полдень, таинственные, чуть зловещие; шумящие сосны словно ждали с вековым терпением, предостерегая мягкими вздохами: «Берегитесь! Берегитесь! Мы уже владели полями однажды. Мы можем забрать вас снова».

До слуха сидящих на веранде долетал топот копыт, лязг упряжных цепей и звонкий, беспечный смех негритянских голосов: полевые работники и мулы возвращались. Из дома донесся певучий голос матери Скарлетт, Эллен О’Хара: она звала маленькую негритянку, которая носила за ней корзинку с ключами. Высокий детский голосок отозвался: «Да, мэм», – и послышались шаги, удалявшиеся через заднюю дверь к коптильне, где Эллен предстояло раздавать провизию возвращавшимся работникам. Раздался звон фарфора и серебра: Порк, личный слуга и дворецкий Тары, накрывал стол к ужину.

При этих звуках близнецы сообразили, что им давно пора бы ехать восвояси. Однако встреча с матерью их не прельщала, и они продолжали медлить на веранде Тары, ежеминутно ожидая, что Скарлетт пригласит их к столу.

– Послушай, Скарлетт. Насчет завтрашнего дня, – подал голос Брент. – То, что мы были в отъезде и ничего не знали о пикнике и бале, еще не значит, что нам не полагается больше танцев. Ты ведь не успела всё раздать?

– Конечно, раздала! Откуда мне было знать, что вы надумаете вернуться? Не могла же я рисковать и остаться подпирать стенку, дожидаясь вас двоих.

– Тебе – подпирать стенку! – юноши дружно расхохотались.

– Послушай, душа моя, ты должна отдать мне первый вальс, а Стю – последний, и ужинать ты непременно будешь с нами. Мы устроимся на лестничной площадке, как на прошлом балу, и заставим Мамушку Джинси снова погадать нам.

– Мне не по душе гадания Мамушки Джинси. Вы же знаете, она напророчила, будто я выйду за джентльмена с угольно-черными волосами и длинными черными усами, а я терпеть не могу черноволосых.