Муравьев

– Андрей Николаевич! Ох, ну постойте же, наконец… Разрешите вас поздравить с блестящим окончанием! – пожилая хозяйка дома, где я снимал квартиру, с трудом догнала меня на лестнице. Она смущенно протянула мне конверт, украшенный розовым удалым амурчиком в углу. Его улыбчивая мордашка никак не вязалась с мрачным видом темного петербургского подъезда и моим настроением.

– Что это? – растерялся я.

– Маленький подарок от нашей семьи… Ну же, не смотрите на меня так! Я знаю, вы гордый, но матушка ваша сейчас далеко, и живете вы скромно. А так хочется, наверное, посидеть с друзьями, угостить даму сердца? О, ведь вы же такой красавчик! – женщина игриво, как ей казалось, подмигнула, отчего я залился краской и лишь буркнул что-то в ответ.

– Держите. Столь важное событие просто необходимо отметить! Тут недалеко открыли славную кофейню.

– Нет, что вы, не нужно… – я попятился и чуть не полетел с лестницы.

– Ну-ну, не упрямьтесь. Такие деньги на дороге не валяются.

Я понял, что просто так не отделаюсь от доброжелательной старушки, и с улыбкой забрал конверт из дрожащих рук. В конце концов, видно, что это от чистого сердца.

– Благодарю премного, Анна Рудольфовна! Конечно же, вы правы. Непременно соберемся в кофейне.

На улице я поспешно вскрыл конверт – там лежало три десятирублевых ассигнации. Не густо, но хорошо поесть и выпить можно, отчего же нет…

Ни друзей, ни дамы сердца у меня не было. Да и не пускали женщин в трактир на Литейном, куда я направил свои стопы. Пузатый хозяин, купец второй гильдии Михеев, лично встречавший посетителей, с сомнением пропустил невысокого худого юношу внутрь. И хотя одет я был вполне прилично, у преуспевающих людей, очевидно, просто нюх на неудачников. Забившись в угол, словно незваный гость на чужом празднике, я решил проесть все деньги, свалившиеся с неба. Гулять, так гулять… Пропадай оно все!

Жизнь вокруг кипела, весело ржали бильярдисты в соседней зале, а радость ко мне не приходила… Я уныло вертел за тонкую ножку бокал, с давно испустившим дух шампанским. Хмель не брал меня, погруженного в думы. Последний год Горного Корпуса закончился, экзамены сданы, и что же теперь? Все известно заранее: мой отец был обласканным судьбою металлургом, но погиб. Моя матушка живет сейчас в Барнауле, и я должен ехать на Алтайские заводы, чтобы сгнить там инженером…

За соседним столиком шумела компания из четверых добротно одетых мужчин. Они нещадно курили, был слышен запах дорогих сигар и звон посуды, половой летал по зале, как мокрый аист, то и дело поднося водку в графинах и закуску. До меня доносились реплики, не оставлявшие сомнений в том, чем занимались эти богатые господа: «…золотишко-то дрянное… приказчик-ворюга, урезал ему попудные…» «…а я говорю, отводы пустые… пласт мимо пошел!»

Я отчаянно завидовал их вольной интересной жизни, независимости и уверенности в себе. Отчего же не быть хозяином судьбы, если имеешь кучу денег?…

Наконец, подали свинину с грибами. Пока я расковыривал жаркое острой тяжелой вилкой, над ухом неожиданно раздался зычный бас:

– …Громов! Душа моя!

На стул рядом со мной тяжко бухнулся один из гуляк. Я с удивлением узнал в нем папиного приятеля, крупного сибирского золотопромышленника Федора Архарова. Он был сильно навеселе, дышал чесноком и перегаром, но я почтительно поздоровался и спросил, что занесло его в наши края.

Архаров охотно загудел:

– Дела, дорогой мой, дела, что ж еще? А это мои партнеры!  – махнул он рукой в сторону шумного стола. – Я к вам всего на неделю, и вот тебе н! Какая встреча! Люблю это место, готовят отменно, и шары можно погонять. Громов, голубчик ты мой… О-оо, поздравляю с окончанием. Хорошее дело… Новая, значит, жизнь наступает? Знаешь, я любил твоего отца… Что? Да, бывал и на Алтайских заводах… Карьеры ты там не сделаешь, это точно. Приедешь со свежей головой и хорошими познаниями, а толку не будет. Давай, выпей. Что такой смурной? Ну, хоть за отца, давай! Умнейший и полезнейший был человек, жаль, помер… а

…Я покорно отхлебнул из бокала. Папа умер несколько лет назад. Я не слишком ладил с ним, но неожиданная смерть близкого человека потрясла меня… Сибирь разом отняла все, что дала – он слег, смертельно простудившись зимою в степи, когда карьера его была в зените, но что судьбе чины и заслуги? Maman осталась с кучей детей на руках, пенсии на жизнь не хватало, и скоро мы начали бедствовать…

Мысли о смерти и долге перед семьей камнем повисли в моей груди, однако золотой делец не дал мне погрузиться в хандру, тараторя без остановки:

– …эх, послушай меня, Андрей Николаевич! Человек ты бойкий, умный, но пройдет год-два, и войдешь ты в общую колею, как мерин, будешь тянуть свои дни в рутине. Потом женишься, дети пойдут, и не станет тебе никакого выхода…

Я рассеянно слушал и дивился разумным мыслям старика. Действительно, не будет выхода. Как сильно я ждал окончания учения, чтоб скорей началась самостоятельная жизнь! А, выходит, надо было наслаждаться прошлым, дальше все будет только хуже. Увязну по уши в предписанном жизнью болоте. Ради чего я живу? Чтобы через пару лет прибить себя гвоздями к семейному дереву?… Отец мой, правда, добился многого, но не сразу… Работал он всю жизнь, как вол. Нарожал девять детей, состарился, заболел и умер… Вот и все! Правда, именно благодаря ему подсел ко мне сейчас этот человек. Может быть, это Судьба?… Старая и пузатая… Зато сколько у него денег! Интересно, зачем старикам такое богатство. Несправедливо. Господи, неужели когда-то и я стану подобен тем немощам, что стадами бродят в теплые вечера по бульварам, держась за молоденьких барышень?

…Шумный красный нос Архарова навис надо мной, а тяжелая лапища доброжелательно легла на плечо. Я вздрогнул – до немощи этому господину было еще далеко.

– Ну, о чем задумался? Послушай, что я тебе скажу… Нынче в Восточной Сибири губернатором сел граф Муравьев, человек свежий, энергичный, и край новый, захочешь работать – работа найдется! У меня там откупа, и он ко мне благоволит…

– Федор Пантелеич, куда же ты запропал?! – обиженно возопили с соседнего стола.

– Иду уже! Черти… Хочешь, переговорю за тебя? Будущность Востока большая, говорят, и Амур скоро будут брать. Ну как, согласен?

– Был бы премного благодарен, но… – совершенно растерялся я от лавины обрушившихся на меня новостей.

Но Архаров не заметил моего смущения, будто и вправду рука самой Судьбы вела его, чтобы перевернуть мою жизнь:

– Вот и договорились. Жди известий! Небось, проблемы с деньгами? А? – он весело заглянул мне в глаза. – Пока, ежели хочешь, поживи у моего брата, приглашаю. А теперь, голубчик, бывай… Выше голову!

…Оставшись один, я махом опрокинул в себя бокал и потребовал еще, так и не притронувшись еде. Свинина остыла. Какая, к черту, еда! Из-за туч мелькнул луч надежды!

В тот вечер я напился до умопомрачения, еле найдя дорогу домой. Всю ночь меня рвало впустую, выворачивая нутро. Но это была небольшая плата за удачу, Архаров оказался верен слову. Он переговорил с графом, и через неделю я, нервно переминаясь, уже стоял перед светлыми очами самого генерала Муравьева.

Граф выглядел отменно – это был высокий статный мужчина, при усах, с орлиным взором, прямым породистым носом, высоким лбом и ямкой на подбородке. На плечах гордо возлежали тяжелые генеральские эполеты, однако опущенные углы губ и глаз делали его красивое лицо немного усталым и печальным… Да и немудрено – столько всего пережил и сделал этот человек в своей жизни!

Дух мой немного стушевался перед силой и волей столь мощного знака на моем пути, но Николай Николаевич принял юного кадета приветливо, сказал, что хорошо знал моего отца, удивился моей моложавости и тут же написал бумагу Министру, в которой просил зачислить меня в офицеры по производству. Я был в полном восторге. Как быстро и славно все решилось! Теперь, вместо скучного, грохочущего завода на Алтае, меня ждет загадочная, огромная и дикая страна под названием Восточная Сибирь!

Вскоре Муравьев уехал за границу и велел дожидаться его возвращения, а пока я был предоставлен самому себе, и начал готовиться к новой жизни. Через несколько дней в горном Корпусе состоялся выпускной вечер. Громадный конференц-зал заполонили собою шеренги стоящих во фрунт кадетов и служащих. Все блестело и сверкало – паркет, пуговицы и глаза новоиспеченных офицеров… В конце зала, за большим столом, стоял директор корпуса Волков, окидывая взглядом ряды своих выпускников. По лицу его блуждала отеческая улыбка, смешанная с усталой грустью… Секретарь Ольховский громко зачитывал акты, выкрикивая поочередно кадетов для вручения наград и аттестатов. Пока шла торжественная церемония, я закрыл глаза и стал придумывать себе сказочную историю, дабы унять нервы и скоротать время. Представил, как будто я пришел в какой-то древний замок, а передо мной на троне сидит сам Король…

…Я зажмурился, а потом медленно открыл глаза. Передо мной сидел Король, который держал в руках меч, украшенный древними гравюрами. Длинная каменная зала была заполнена наряженными людьми, и звуки их голосов метались под сводами, словно летучие мыши… Все смотрели только на меня. Воздух был затхлый и холодный, а дым от многочисленных факелов слезил глаза. Я пал на одно колено, низко наклонив голову. Король с трудом встал, и на мое плечо легло тяжелое, холодное лезвие меча:

«…В рыцари!…»

Тело мое вдруг задрожало, из носа хлынула кровь, пол подо мною потемнел от странных ее узоров, а в голове зажужжали осы…

Неожиданно раздалось:

– …воспитанник Громов Андрей Николаевич – в поручики!

Я вздрогнул, и у меня действительно пошла от волнения кровь. Прижав к носу платок, я чеканным шагом подошел к столу, поклонился членам Совета и получил свой аттестат. Спина вспотела, пока я шел назад, а ноги еле несли меня… Красная ковровая дорожка казалась началом чего-то большого, необыкновенного… Прощай, школьная доска, занудная латынь и скучные танцы! Теперь я сам себе голова.

После торжественной части лысый казначей выдал мне сто двадцать рублей на обмундирование, и с этим огромным капиталом я отправился в частный магазин, где купил себе офицерское платье. Оно повисло в шкафу до лучших времен, а пока, дожидаясь Муравьева, я поступил на механический завод, чтобы набраться практических знаний по металлам. На завод, где всякий знал моего отца, меня взяли сразу и без лишних разговоров…

Зато остро встал вопрос о жилье. Мама поддержала мое решение переехать к родственникам Архарова, в роскошный дом, но мне было не по себе среди богатого блеска. Дни тянулись мутной вереницей, и душа жила ожиданием большего. Несмотря на молодость, эполеты и массу свободного времени, мне не суждено было отдаться вихрю удовольствий, так как средств на это не хватало. Почти все деньги, освободившиеся от платы за жилье, отправлялись в Барнаул. Судьба не баловала меня и друзьями, поэтому я всегда находился один, предпочитая заниматься механикой. Каждый день пролетка везла меня на завод герцога Лихтенбергского, где я с удовольствием предавался делу, а потом возвращался в чужой дом, в свою пустую одинокую комнату…

Все вокруг говорили, что я хорош собою, и завидовали тонким чертам лица, но ужасная нерешительность мешала мне знакомиться с девушками. А они словно чувствовали это, и не проявляли явного интереса… Страх быть отвергнутым заранее гнал меня прочь. Да и что в них толку?… Сейчас не до романов! Хотя, рано или поздно, куда они денутся. Вот двое моих братцев, Павел и Сашка, очень похожи на меня, и тоже – хоть с лица воду пей, но матушка часто отчего-то повторяла: ох, Андрюшенька, совсем ты на своих братьев не похож…

В трудах и мечтах время текло незаметно, прошли лето и осень. Я изныл от ожидания, и вот, в один из хмурых зимних дней, в Петербург вернулся Муравьев. Он тут же вызвал меня и дал важное поручение – через три дня курьером лететь в Сибирь, на Петровский завод. Там отливались цилиндры для первого Дальневосточного парохода, которые я должен был осмотреть и сопроводить до места назначения. Стоит ли говорить, с каким нетерпением я дождался дня, когда веселая тройка помчала меня в мороз, навстречу приключениям и первому настоящему делу!

В открытой кибитке было ужасно холодно, но радость костром согревала мое сердце. Попутчиком оказался пьяница, который постоянно спал и зычно храпел, несмотря на снежную пыль, полностью покрывавшую его лицо и одежду. Иногда он сверкал в лучах яркой луны, будто странный ледяной божок… Спутник проспал Нижний и Казань, а дальше, слава Богу, я поехал один. Одному мне почему-то всегда было приятнее… Я дремал, или думал, и никто не мешал мне, ни единая душа, лишь напевал что-то под нос ямщик, и небо наблюдало за мной, то хмурясь, то усмехаясь.

Небо я больше любил ночное, когда можно разглядывать созвездия, и солнце не слепит взор. Звезды дружными стаями провожали меня, а я старался их тщательно запомнить, чтобы потом приветствовать по возвращению… Иногда я вел с ними мысленные диалоги, спрашивал – что ждет меня впереди? Так и ехали мы, в неслышных разговорах и полудреме… Но хуже всего бывало на рассвете, когда говорить уже не с кем, предутренний холод не дает спать, а глаза с натугой выискивают спасительный дымок ближайшей станции. Подкатишь, бывало, к такому пристанищу с надеждой, зубы стучат, а смотритель еще дрыхнет, сволочь, самовар холодный – и несешься дальше по перегону несогретый, чтобы времени не терять…