Новая Жизнь

Он снова очнулся. Резко, с судорожным вздохом, словно вынырнув из ледяной воды. Сознание врывалось обрывками, как помехи в старом радиоприемнике. Холод. Жесткость. Запах… тот самый, въедливый запах пыли, сырости и чего-то сладковато-металлического. Крови.

Он лежал на полу. На том же самом грязном, засыпанном мусором полу той же самой комнаты. Никакой зеленой травы, никакого золотистого света, никакого удушающего тумана. Только серая, унылая реальность разрушенного здания.

Он попытался пошевелиться, приподняться. Оперся рукой о пол… и почувствовал что-то под ладонью. Липкое, вязкое, тепловатое… Он отдернул руку, посмотрел на нее. Пальцы были в чем-то темном, густом. Кровь. И не только. Какие-то серовато-белые фрагменты…

Силы вдруг откуда-то взялись. Резкий прилив адреналина или чего-то похуже заставил его вскочить на ноги. Голова не кружилась. Боли не было. Вообще никакой боли. Словно вчерашний (или минутный?) расстрел в упор был просто дурным сном.

Олег лихорадочно огляделся. Комната была та же, но что-то изменилось. Свет. Солнце, если это тусклое пятно за грязным окном можно было назвать солнцем, сместилось. Оно било под другим углом, отбрасывая длинные, искаженные тени от обломков мебели. Явно прошло несколько часов. Может быть, полдня.

И тут он понял. Осознал. Не разумом – тот отказывался верить. Осознал нутром, каждой клеткой своего не-мертвого (?) тела.

Левая рука была в крови. Он опустил взгляд на пол, туда, где только что лежала его голова.

Там, в растекшейся, уже начавшей подсыхать бурой луже, лежало… оно. То, что осталось. Кровавое месиво из мозгов, осколков черепа, сгустков крови и… да, там блестели деформированные кусочки свинца. Его мозги. Его кости. Его кровь. Разбрызганные по бетону, как небрежно пролитый суп.

Рядом, почти касаясь этого жуткого месива, валялась безголовая кукла. Ее когда-то голубенькое платьице теперь было забрызгано темно-ржавыми пятнами. Пустые глазницы окон дома напротив, казалось, смотрели прямо на это маленькое, чудовищное натюрморт.

Он знал – абсолютно точно знал, без тени сомнения – что это его кровь. Его мозги. Его развороченная голова лежала там, на полу.

Он должен был быть мертв. Абсолютно, неоспоримо мертв. Разнесен в клочья. Но он стоял на ногах. Он дышал. Он… был жив. Или что-то вроде того.

Странное оцепенение сковало его на мгновение. Шок? Или просто полное непонимание происходящего? Потом он медленно, словно сомнамбула, протянул руку и поднял с пола безголовую куклу. Зачем? Он не знал. Пальцы сами собой сжали пластмассовое тельце. Он повертел ее в руках, словно пытаясь найти какой-то смысл в этой нелепой игрушке, в ее оторванной голове, в ее забрызганном кровью платьице. Никакого смысла не было. Это был просто мусор. Как и то, что лежало в луже на полу. Он сунул куклу за пазуху бушлата, под рубашку. Она холодила кожу сквозь ткань. Зачем-то ему нужно было это… напоминание? Свидетельство? Талисман из ада?

Мысли начали возвращаться, обретать подобие порядка. Что бы с ним ни случилось, какой бы чертовщиной это ни было, он все еще оставался командиром. Лейтенантом. У него были люди. Его отделение. Он должен был найти их. Узнать, что с ними. Они ушли вперед, пока он тут… умирал. Или что он там делал.

Первая мысль солдата – оружие. Он огляделся в поисках своего автомата. Или автомата того боевика. Пистолета. Хоть чего-нибудь. Но оружия нигде не было. Пол был пуст, если не считать мусора и его собственных останков. Куда оно делось? Боевик забрал? Или…

Он вышел из комнаты, стараясь не смотреть на пол. Коридор. Следы на пыльном полу – его бойцов. Они шли дальше вглубь здания. Он пошел за ними, сердце заколотилось чаще, но уже не от страха за себя, а от страха за них. Что, если боевик был не один? Что, если его ждали?

Он заглядывал в каждую комнату, в каждый темный угол. Тишина. Только его шаги и гулкое эхо в разрушенном здании.

И в одной из следующих комнат, большей, чем та, где он «умер», он нашел то, что искал. И чего боялся найти больше всего на свете.

…Зрелище было жутким. Даже для него, насмотревшегося всякого за эти проклятые месяцы. Словно здесь пировал сам дьявол, устроив кровавый банкет.

Его бойцы… они были мертвы. Все трое. Сашка Ерохин, Витька Семёнов, Игнат.

Они лежали в неестественных, сломанных позах. Кровь была повсюду – на стенах, на полу, на их телах. Было видно – их застигли врасплох. Внезапно. Жестоко.

Олег увидел все, как наяву. Не как видение – скорее, как реконструкцию событий, основанную на увиденном и на его собственном опыте. Враг пришел оттуда, откуда ждали нападения на него, командира. Из того коридора, куда он сам направлялся, если бы не… та встреча. Они ждали его там, за углом. А вместо него нарвались на его ребят.

Неожиданный удар ножом в спину Сашке – тот даже не успел обернуться, так и застыл с удивленно-испуганным выражением на молодом лице. Выстрел в упор в лицо Витьке, когда тот попытался вскинуть автомат. Крик Игната, взрыв гранаты, брошенной в тесное помещение… Осколки, кровь, предсмертные хрипы… Их убили быстро, эффективно, почти играючи. Словно расправились с котятами. Они даже не успели толком среагировать, оказать сопротивление.

Перед ним лежали тела. Его товарищей. Его подчиненных. Его друзей. Парней, с которыми он делил хлеб, сигареты, страх и редкие минуты затишья.

Они смотрели на него незрячими, стеклянными глазами. И в этих мертвых глазах Олег читал безмолвный вопрос: «Как? Почему, командир? Где ты был?».

А он не знал ответа. Вернее, знал, но этот ответ был слишком чудовищным, слишком невозможным. «Я умирал, ребята. Меня убили. А потом я воскрес. Извините». Бред.

Горло сдавил спазм. Вина. Тяжелая, удушающая вина навалилась на него всем своим весом. Он – командир. Он отвечал за их жизни. Он должен был быть первым. Он должен был принять этот удар на себя. Но он… он отвлекся на призраков. На зеленоглазых девочек и безголовых кукол. И пока он там витал в своих глюках, его людей резали здесь.

Ему нужно было оружие. Не для защиты – защищать уже было некого. Для мести. Прямо сейчас. Найти тех, кто это сделал. Найти того боевика с его собственным автоматом. И убить. Медленно. Жестоко. Так же, как они убили его ребят.

Глаза лихорадочно заметались по комнате. Автомат Витьки! Лежал у его ног, ствол неестественно вывернут. Олег наклонился, протянул руку, чтобы схватить знакомое, надежное оружие…

И в тот момент, когда его пальцы коснулись холодного металла, автомат… рассыпался. Просто рассыпался в пыль. В мелкую серую пыль, которая тут же осела на пол и на его сапоги. Словно он был сделан не из стали, а из пепла.

Олег замер, не веря своим глазам. Что за чертовщина?!

Он бросился к телу Игната. Рядом валялся его автомат, вернее, то, что от него осталось после взрыва гранаты – искореженный кусок металла. Но на поясе у Игната висел пистолет в кобуре. ТТ. Олег дрожащими руками расстегнул кобуру, вытащил пистолет…

То же самое. Стоило ему сжать рукоять, как металл под его пальцами стал мягким, податливым, словно воск, а потом… прах. Серая пыль посыпалась сквозь пальцы.

Гранаты на разгрузке Сашки. Нож в сапоге Витьки. Все, чего касалась его рука, любое оружие – превращалось в ничто. В бесполезную пыль.

Вскоре в комнате не осталось ничего, что могло бы стрелять или резать. Только пыль и мертвые тела.

И тогда Олег понял. Окончательно. Он бессилен. Не просто безоружен – он в принципе не мог взять в руки оружие. Он не мог драться. Он не мог убивать. Он не мог даже защитить себя, если бы враг вернулся.

Ему оставили жизнь (или что-то похожее на жизнь), но отняли главное – возможность действовать так, как он привык. Как умел. Как должен был действовать солдат.

Злость. Слепая, черная злость начала закипать внутри, вытесняя горе и вину. Злость на тех, кто убил его ребят. Злость на того, кто убил его самого. Злость на эту девочку, на эти видения, на весь этот безумный мир. Злость на собственное бессилие. Он жив, но он даже не может отомстить! Не может убить! Он – живой труп, бесполезный призрак с куклой за пазухой.

Эта злость была настолько сильной, что, казалось, сейчас разорвет его изнутри.

Ярость и Прощение

Ярость.

Она поднялась в нем не как волна, а как взрыв. Слепая, черная, всепоглощающая. Она выжгла горе, вину, страх, оставив после себя только одно – первобытное, испепеляющее желание. Добраться до него. До того самого боевика. Того, с чьими глазами он встретился перед тем, как пули разнесли ему череп. Того, кто нажал на курок. Он почему-то знал, интуитивно, нутром – это был тот же самый. И он был где-то здесь, рядом. Может, даже в этом здании.

Олегу было плевать на остальных. Плевать на засаду, на опасность. Сейчас существовала только одна цель. Одна точка во вселенной, куда были направлены все его мысли, вся его клокочущая ненависть. Убить. Найти и убить. Голыми руками. Разорвать. Вырвать ему глаза, те самые, что смотрели на него с ненавистью и отчаянием.

И эта ярость… она подхватила его. Понесла. Не метафорически – физически. Словно невидимый ураган ворвался в разрушенную комнату, вырвал его из оцепенения и швырнул вперед. Комната смазалась. Коридор промелькнул размытым пятном. Стены… он проходил сквозь них. Не замечая. Как призрак? Нет, скорее как таран, как неуправляемый снаряд, летящий к цели. Мир вокруг превратился в ускоренную, дерганую кинопленку – обломки, руины, перекрытия мелькали, сливаясь в серую кашу. Его тянуло. Тянуло неодолимо, как мощным магнитом. Он чувствовал свою цель, чувствовал ее злобу, ее страх – она была близко. Он неотвратимо приближался. Ничто не могло его остановить. Он был самой Яростью.

Но вдруг… Стоп.

Резко. Как будто кто-то дернул стоп-кран в этом безумном поезде. Он врезался во что-то невидимое. Упругое и абсолютно непроницаемое. Стена. Не кирпичная, не бетонная – стена из… ничего? Но она была реальна. Он ощущал ее всем своим существом – холодную, твердую, непреодолимую. Она отбросила его назад на шаг, остановила его бешеный полет.

Олег тяжело дышал, хотя легкие, кажется, ему были уже не нужны. Он оказался на открытом месте. Какая-то площадь или широкий двор, заваленный битым камнем и искореженным металлом. Движение прервалось так же внезапно, как и началось. Словно объявили остановку, и ему, единственному пассажиру этого адского экспресса, нужно было выйти.

Он растерянно огляделся. Открытое пространство. Со всех сторон – полуразрушенные здания с пустыми глазницами окон. Идеальное место для…

Он знал. Знал это нутром. Он – отличная мишень. Слишком заметная. Слишком… живая?

И тут же… боль.

Разрывающая, слепящая, невыносимая. Удар пришелся в грудь. Слева. Туда, где под ребрами должно было биться сердце.

Сначала он почувствовал, как рвется кожа. Потом – треск ломающегося ребра, как сухой ветки. И только потом – само сердце. Острая, пронзающая агония… и тишина. Удар оборвал его ритм. Сердце перестало биться. Мир начал гаснуть, сворачиваясь в черную точку…

Но прошла всего секунда. Может, меньше. Мир снова развернулся, краски вернулись. И он услышал. Четкий, ровный, спокойный стук в груди: «Тук-тук… тук-тук… тук-тук…». Сердце работало. Словно и не было этого удара, этой пули, этой микро-смерти. Он снова был жив. Цел и невредим. Ярость куда-то улетучилась, оставив после себя звенящую пустоту и холодное недоумение.

Он попытался понять, откуда стреляли. Инстинктивно пригнулся, оглядываясь по сторонам, ища вспышку выстрела, блик оптики…

И тут же – новая боль. Такая же острая, но другая. Прямо между глаз. В ту же точку, куда пришлась первая пуля от того боевика. Снова вспышка красного, звон в ушах… и темнота.

Но эта боль… она не убила его окончательно. Она словно прочистила что-то в его мозгу. Когда темнота отступила, мир стал… другим. Более четким. Более ясным. Как будто кто-то протер запотевшее стекло. Его зрение… оно изменилось.

Он увидел.

Сотни метров. Может, триста, может, четыреста. В стене полуразрушенного здания напротив – окно. Заколоченное крест-накрест досками, но с небольшой щелью между ними. И в этой щели – темная фигура. Человек. Снайпер.

Он видел ее так четко, словно смотрел в мощный бинокль. Женщина. Белокурая, с короткой, мальчишеской стрижкой. В ее волосах… зеленая лента. Почему-то эта деталь бросилась в глаза. Зеленая лента трепетала на ветру.

Винтовка с массивным оптическим прицелом. СВД, скорее всего. Пальцы уверенно обхватывают рукоять. Один палец – тонкий, женский – лежит на спусковом крючке.

Сколько раз этот палец нажимал на спуск? Сколько жизней он оборвал? Сколько сыновей не вернулось домой из-за этого легкого, почти невесомого движения? Сколько детей не родилось? В голове Олега пронеслась эта мысль – холодная, отстраненная.