Глава 8

Ра́йвеллин, после Сошествия

– Снова ты? – раздался надтреснутый голос, но гостя это не остановило.

– Снова я, можно подумать сюда еще кто-нибудь приходит.

– Конечно, ученики бывшие таскаются почти каждый день, будто им заняться нечем, светлое высочество повадился тут занятия прогуливать и, чувствую, мне за это нагорит. Прочие всякие поклонники творчества, вроде тебя… Опять вопросами изводить будешь?

– Буду.

– Я уже язык стёр, а ты все не запомнишь никак, – брюзжал То́миллен, дергая сползшее покрывало, но то зацепилось за резную ручку кресла и натягиваться обратно не желало.

На балконе было не слишком прохладно. Ка́йтвиен тен’Ша́йти, пришедший навестить друга, был в легком летнем кетлу́ и тонкой тунике, и его вполне устраивал ненавязчивый ветерок, несущий с гор запах камня, леса и приближающейся осени.

Леса было не видно, гор тоже, почти. Только самые высокие пики. Обзор застилала мутная в подступающих вечерних сумерках громада Стены. И это здесь, на вершине башни Хи́лан, Рассветной, прежде принадлежавшей светлому принцу И́лленвелу, убитому во время последней свары с элтаре́. По непонятной прихоти Владыки Маэльхаэ́ла проныре То́миллену, не элфие́ ни разу (в нем крови старших было всего ничего), позволили здесь жить.

Часть верхушки Хи́лан разрушило ударом молнии в тот страшный день, когда старший наследник дома тен’Тьерт погиб. Ее не ремонтировали, только укрепили стены, чтобы не разрушалась дальше, и привели в порядок уцелевшие комнаты верхнего уровня.

У Светоча к То́миллену было особое отношение. Об этом непрозрачно намекал амулет с запаянной внутри каплей его, Светоча, собственной крови и невероятной сложности плетение, связывающее То́миллена и Владыку. По сути, признанный эльфа́р дома тен’Кесс’инне жил сейчас только за счет Владыки Маэльхаэ́ла. Но ресурсы человеческого тела не шли ни в какое сравнение с телом элфие́ и никакая магия, даже вода Истока, не могли поддерживать его слишком долго.

– Последнее повтори. Не нужно все. Последнее, – терпеливо отозвался Ка́йтвиен, и привстал, поправляя покрывало. Истончившиеся от старости пальцы странно и страшно смотрелись рядом с его рукой. Сердце дрогнуло в предчувствии скорой и неизбежной разлуки. Навсегда… Никогда… Больше не… Он знал его ребенком, теперь – стариком, сам внешне не изменившись нисколько.

– Последнее было: мир спасёт или погубит, – отозвался То́миллен, отталкивая его руку, и младший наследник дома Клевера снова занял свой пост на вытащенном из комнаты пуфе.

– Если?

– Что «если»?

– В любом пророчестве должно быть «если». Граничное условие. Иначе не сработает.

– Ты путаешь с клятвой. С пророчествами и вещими снами все иначе. И там не «если». Только «или». И потом, что ты ко мне пристал? У вас свои вещуньи есть. Иди дочерей Светоча глупостями изводить.

– Ну нет, я в Храм не ходок, там тоска и вселенская печаль. А дочери Владыки его почти не покидают. Маски, опять же. Будто с барельефом разговариваешь. И отвечают странно – каждая по слову. А это правда, что Светоч не различает своих дочерей, стоит им спрятать волосы? Я слышал пару раз, как он обращался к ним «дочери». К обеим сразу. Кажется, только их мать, светлая Сканмиэ́ле их различает. И ты вот еще. Интересно, как?

По морщинистому лицу расползлась шкодливая улыбка, подернутые пеплом темные глаза, глянувшие из-под белесых седых ресниц, задорно блеснули.

– Было бы там чего различать.

Тен’Ша́йти лицо не удержал. Даже не пытался. Очень уж откровенным вышло… откровение. И отвисшую челюсть подобрал только после того, как То́миллен намекнул про насекомых.

– Муха влетит, – сказал приятель, прикрыл глаза и затылок откинул на изголовье, предаваясь, видимо, приятным воспоминаниям.

Сказанное в голове не укладывалось. Как-то не представлялись советнику тен’Ша́йти дочери Владыки и… И тут же представились и уложились. Вот же…

– И… что? С… э-э-э… с обеими? – выдавил он, гоня от себя недостойные, но пикантные мысли.

То́миллен кивнул с таким видом, будто это было что-то значительное, вроде подвига, воспетого в балладах, а у самого уже рот к ушам поехал.

– И как они тебя… э-э-э… делили? – осмелился спросить Ка́йтвиен и, к своему стыду, почувствовал, как жарко становится лицу.

– Зачем делить? Они же как одно целое, – и Томаш рассмеялся беззвучно, подрагивая впалой грудью, вовлекаясь в этот смех, всем своим изможденным телом. Артефакт Владыки налился светом, накапливая выплеснувшуюся энергию, чтобы потом спокойно и равномерно вернуть ее обратно.

– А… Светоч знает?

– Светоч знает все, – То́миллен постучал по артефакту желтоватым ногтем.

– Не понимаю я этой вашей странной дружбы.

– А никто не понимает. Наверное, даже он сам. Я по-прежнему настолько вне его окружения и интересов, что этим и любопытен. А может, я вовсе ему не друг, а просто компания для игры в сферы и подопытный для экспериментальных магических штук. Он даже о снах никогда не спрашивает, но всегда так выворачивает разговор, что я сам, как дурак, распускаю язык помелом.

– Показал бы ему уже тетрадь, он бы и прекратил.

– И перестал бы звать играть в сферы, а у меня не так много развлечений. Да и нет ее у меня. Она у А́леха осталась, заходил, когда приезжал в последний раз. На церемонию прощания с Се́лемелном16^[1].

– Со мной он вообще говорить не стал. Уход Се́лемелна сильно по нему ударил. Меня только из вежливости в дом пустил. Там так никто и не живет. Я прикажу, чтоб тебя отвезли, если хочешь. Можем поискать. Я бы не отказался вновь взглянуть на твою писанину.

То́миллен неопределенно дернул плечами. Ему до сих пор, хотя прошло уже много десятков лет, было неловко, когда служащие в башне люди или элфие́ делали что-то для него: убирали, готовили и приносили еду, чистили одежду. А теперь еще помогали держать тело в чистоте, несли на руках вниз, а потом в паланкине, если нужно было куда-то вне башни. Он почти не ходил. После того, что…

– А сестра? Ей лучше? – спросил То́миллен и тут же осекся, вспоминая, и чужая горькая скорбь пробила ледяной заслон искусственного спокойствия, как ножом вскрывая его, Ка́йтвиена, собственную, не менее пронзительную боль утраты. Поэтому он встал, подошел к креслу и положил руку на сделавшееся хрупким плечо. Менталист мог бы забрать боль, но То́миллен и сам был менталистом, последним учеником ан’ха́лте Вере́я. У тен’Ша́йти таких талантов не водилось.

– Почти пять лет, друг мой, а я по-прежнему забываюсь. Забываю, что их нет, и всякий раз, как новый.

– Почти пять лет, друг мой, – эхом отозвался Ка́йтвиен, – а я по-прежнему помню так же ясно, словно это случилось вчера.

Сухая горячая ладонь накрыла пальцы, пульс отдавался под кожу и глубже. Вдруг стало легче, и Ка́йтвиен поспешил выдернуть руку – То́миллен, как всегда, не спрашивая, принялся помогать, будто ему своей боли мало. Он всегда такой был. И его сестра тоже. Была.

Кесс марен’а́, Фейре́17^[1]. Сладких снов, Цветочек.