Maxime Chattam

PRIME TIME

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris 2024

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского Марианны Таймановой

Оформление обложки Егора Саламашенко

© М. Е. Тайманова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука^®

* * *

Я пишу под музыку: она отгораживает меня от всего, кроме слов. Если во время чтения вы тоже хотите погрузиться в мир звуков, могу посоветовать вам, в частности, альбомы, которые соответствуют настроению этого романа:

саундтрек Филиппа Ромби к фильму «Видения» (2023);

саундтрек Филиппа Ромби к фильму «Черный ящик» (2020);

саундтрек Давида Рейеса к первому сезону сериала «Багровые реки» (2018);

саундтрек Эрика Невё к телефильму «Полет аистов» (2013).

Моей жене – она делает мой мир лучше

Он это говорит с таким зловещим видом…

«Да» – на устах и «нет» – в глазах!

Виктор Гюго «Рюи Блаз»^[1]

Пролог

Сегодня море было мутно-серым, изрезанным гребешками пены; оно вздымалось, как полотнище на ветру. Всегда одинаковое и всегда разное. Совсем как информация, думал Поль, сидя на банкетке в эркере своего нормандского дома. А уж в вопросах информации Поль знал толк.

Он сам был информацией. Ее глашатаем. Воплощением новостей, их лицом, их голосом. Каждый вечер ровно в 20:00, сразу же после привычной заставки Первого канала Франции, не дожидаясь приглашения, он заходил в дома по всей стране – в гостиные, к обеденным столам, на планшеты, а иногда пристраивался рядом с кроватью. Неизменная улыбка в уголках губ, виртуозно отработанное выражение лица: успокаивающее, но не безмятежное, уверенное, но не снисходительное – все решал лишний миллиметр, ракурс, который он отшлифовывал часами перед выходом в эфир, оттачивал в режиссерской, пока не доводил до совершенства. Взгляд тоже имел значение – неотрывный, глубокий, сосредоточенный, но не напряженный: нужно завораживать, а не тревожить. Теперь, с приходом опыта, он надевал эту маску мгновенно, едва заслышав отсчет в наушниках, – он делал это так же автоматически, как завязывал галстук.

У него забурчало в животе – напоминание о том, что пора позаботиться о желудке. Он ничего не ел со вчерашнего вечера, а уже час дня. Анисса и Миа отправились обедать в город, на набережную, но Полю было лень. Лень хоть как-то одеваться, слышать перешептывания у себя за спиной, позировать для чьих-то селфи, попадать на снимки, сделанные украдкой в ресторане, чувствовать себя обязанным находить слова для каждого, кто его останавливал и признавался в любви. Приветливость посторонних со временем начинала тяготить, потому что в ответ требовалось быть не менее приветливым с каждым встречным-поперечным, улица за улицей, и не важно, что хочет или что чувствует он сам, – он превращался в автомат по реализации законных ожиданий публики. Такого признания он жаждал, когда был честолюбивым юнцом, не слишком осознавая, что на самом деле оно влечет за собой. Отказаться он не мог, но жене и дочери часто бывало мучительно неловко находиться рядом с ним на людях. Им приходилось ждать в сторонке, вежливо улыбаться, отказываться фотографироваться, оберегая свою частную жизнь, когда постоянно приходится оставаться на виду у всех и ни минуту – втроем, наедине. Поэтому лучше было вообще не вылезать из дома в этот полдень. У Мии начались занятия в университете, и в сентябре она покинула родительский кров, зато сегодня мать и дочь могли спокойно провести время вдвоем.

Снова заурчало в животе.

Холодильник пустой, но это не страшно. Даже полезно для поддержания хорошей формы. К тому же телевизионный экран заметно полнит, и, если Поль хочет выглядеть стройным, он должен следить за тем, что ест, а «ни крошки во рту» – только на пользу имиджу.

Огромный вал обрушился на скалы под домом, взлетев белой пеной в угрюмое ноябрьское небо. Гигантская, яростная волна рассыпалась в воздухе, точно сверхновая звезда, окропив брызгами даже «тропу таможенников», проходившую под эркером. Несколько капелек долетели до самого окна.

Поль наблюдал за тем, как они скользят вниз по стеклу прямо у него перед глазами, по воле притяжения. Иногда ему приходило в голову, что точно так же устроена его жизнь: она подчинена какой-то неведомой силе – ведь командует не он, а какая-то энергия извне – нет-нет, не божественная, Поль не был верующим, а, скорее, коллективная, словно масса живых существ могла, сама того не ведая, направлять ход мироздания и руководить не только им самим, но и остальными. Как известное медийное лицо, он подчинялся диктату большинства. Полный идиотизм. Нелепо воображать себя жертвой, особенно человеку, добившемуся такого успеха. Никто его не принуждал, – напротив, он провел годы в борьбе, вкалывая до полного изнеможения, чтобы добраться туда, где был сейчас: удача ему сопутствовала, а порой он сам мог притягивать к себе эту удачу. Он заплатил за это двумя разводами и язвой желудка. И все же чем больше проходило времени, тем острее он ощущал, будто теряет часть самого себя, свою истинную свободу воли, возможность быть тем, кем хочется и когда хочется. Неужели это и есть цена славы? Жить под постоянным контролем – имиджа, слов, облика, послания, которое транслируешь. Даже символически. Все продумывать, заранее все предвидеть и никогда не иметь возможности плыть по течению, быть легким, беспечным, обыкновенным…

Поль понимал, что не имеет права так говорить. По крайней мере, не в том положении, где умудрялся держаться уже больше десяти лет. Успех, популярность, деньги – эта святая троица мнимого счастья – запрещали ему выпячивать свои душевные терзания в мире, где страдали все. Преуспевающим людям не подобает жаловаться. Поэтому он преодолевал сомнения и усталость, пытаясь запрятать их как можно глубже.

В темном экране айпада на журнальном столике отражалось небо. Экран притягивал его. Просмотреть прессу, полистать новости. Как ведущий вечерней программы, он никогда надолго не отключался от информации. Помедлив, Поль встал и направился в кухню. Выпив стакан воды, он взглянул на раскинувшийся внизу сад – потрясающие гортензии, которые посадила Анисса, образовывали цветные островки, похожие на большие мягкие подушки, куда хотелось упасть и лежать, не двигаясь. Когда они уедут в Париж, садовник будет их поливать.

Затем он взглянул на улицу за садом. Никого. Поль заметил припаркованную напротив ворот, чуть поодаль, черную машину и разглядел два силуэта на переднем сиденье. Какая наглость – окопаться так близко от его дома! Теперь они даже не дают себе труда прятаться! Пятидесятилетний журналист не хотел портить себе день – стоит ли превращаться в параноика из-за каких-то папарацци? – поэтому предпочел проигнорировать их и вернулся в гостиную.

Он коснулся экрана телефона. За полчаса прилетело несколько сообщений, но ни одного от Аниссы. Отлично, значит, они хорошо проводят время. Стоит ли предупредить их о том, что перед домом торчат папарацци? Он решил, что не стоит, ведь охотятся только за ним, просто нужно держаться от них подальше.

Поль увидел свой второй телефон, рабочий, протянул было руку, но передумал и не стал его включать. Нет. Там уже наверняка куча сообщений. Сегодня воскресенье, вечером он будет читать и делать выписки, готовиться к эфиру в понедельник вечером, а пока можно позволить себе передышку.

Он сел к роялю, поднял крышку и опустил руки на клавиатуру. Спина прямая, правильная постановка рук. Первые звуки наполнили дом – мелодия, аккомпанемент… Не идеально по ритму, и звук не очень, зато без фальшивых нот. Поль был прилежным ребенком. Рояль – вот о чем он мечтал в детстве. Журналистскую карьеру он выбрал только в лицее, а до этого жил одной музыкой. Он даже подумывал стать пианистом, сделать это своей профессией, но ему всегда не хватало таланта и упорства. Хуже того, когда учился в Лилле и позднее, когда начал работать, на несколько лет забросил инструмент. Только уже под тридцать он осмелился снова прикоснуться к клавишам.

Это случилось поздней ночью, на свадьбе его сестры. Празднество подходило к концу, близился рассвет, Поль в мятой рубашке, заляпанной винными пятнами, искал оставленный где-то пиджак и неожиданно в большом пустом зале наткнулся на рояль. Черный лакированный «Бёзендорфер». Великолепный. Он смотрел на него с щемящим чувством. В то время он уже довольно успешно работал в газете, потом перешел на радио, и его достаточно быстро подпустили к микрофону. Поль пристрастился к адреналину прямого эфира, к командной работе над новостями, потом сделал первые шаги на телевидении, перед камерой, время от времени замещая ведущих вечерних выпусков. Его начинали узнавать, и Полю это безумно нравилось. Людская благожелательность еще не превратила его в нарцисса, вытравив все человеческое.

«Бёзендорфер» возвышался в пустом зале, готовый открыться любому, кто осмелится его приласкать. А у Поля на глазах выступили слезы. Он вспоминал о сотнях, если не тысячах часов, проведенных за инструментом, прежде чем он забросил его по легкомыслию молодости, ради удовольствий и славы. Что стало с тем мальчиком, каким он был когда-то? С юным оболтусом, который ни в чем себе не отказывал? В это мгновенье, все еще под воздействием алкоголя, валясь с ног от усталости, Поль попросил прощения у паренька из прошлого. Гордился бы этот мальчишка тем, кем стал нынешний Поль?

Поль задумался. Да, гордился бы. На самом деле не все у него пошло прахом, просто изменились планы. И в этом новом своем амплуа он вполне преуспел.

Рояль подмигивал ему, но Полю было ужасно стыдно, и он не осмеливался подойти. И все-таки в конце концов сел за рояль. Это был старинный инструмент; пальцы коснулись клавиш слоновой кости, Поль взял аккорд – просто чтобы вспомнить звучание, чтобы снова на мгновенье стать ребенком. Мозг уже не помнил, но тело помнило, и в темноте огромного зала зазвучало начало «Лунного света» Дебюсси. Не идеально, но это была музыка. И Поль заплакал. Он плакал оттого, что все еще способен играть, оттого, что бросил то, что приводило его в восторг в детстве, и в это утро дал себе слово никогда больше не забывать.

С тех пор он купил сначала один рояль, потом и второй – для дома в предместье Парижа и здесь, в Нормандии, – и играл, когда выдавалась минута, не так часто, как хотелось бы, но это была его связь с детством, и поскольку он все еще мог воспроизводить прекрасные мелодии, то верил, что остался хорошим человеком, даже когда сомневался в себе, даже когда чувствовал себя чересчур деловым, слишком самовлюбленным, излишне снисходительным к себе, – у него был инструмент, чтобы успокоиться, почувствовать, что в его душе сохранилась частица детской незамутненности, что-то доброе и светлое, а значит, жизнь прожита не зря.

Теперь, обратив лицо к морю, которое открывалось в эркере, Поль играл меланхоличную джазовую композицию. Почти на целый час ему удалось забыться, уйти от реальности и остаться наедине с музыкой под взглядом акварелей Франсуа Равара^[2], украшавших стены гостиной. И цветные фигурки на них вдруг словно превратились в слух, повернулись к музыканту, будто Поль, что бы он ни делал, сам того не сознавая, был создан для того, чтобы притягивать внимание, чтобы его слушали.

В середине дня Анисса и Миа вернулись после прогулки по пляжу. Они пребывали в приподнятом настроении и полном согласии, успокоенные тем, что могут оставаться близкими и теперь, когда Миа живет одна, вдали от родителей, и их больше не связывает общность повседневности.

Они втроем собрались за чаем – минуты простой радости и беззаботности, похожие на счастье, – затем пошли наверх собрать сумки, закрыли ставни в доме, и внедорожник скользнул в ночь, к Парижу.

Поль, который сидел за рулем, совершенно не обратил внимания на то, что с первой минуты за ними следует какая-то машина. Но даже если бы заметил, подумал бы о папарацци. Поль возвращался в столицу, к новостям. Ему предстояло подготовиться к вечернему выпуску – привычное дело. Он знал: завтрашний день будет долгим.

Намного дольше, чем он мог себе представить.