3

«Ну, где ж его носит-то?» – недовольно подумал Стас, внимательно и по возможности незаметно разглядывая странную парочку проезжих, устроившихся в дальнем углу постоялого двора на Большой Московской дороге, где они условились встретиться с Иваном Щегловым – так звали нового экспедитора. Тот оказался довольно исполнительным сотрудником, весьма простодушным и недалеким, как ранее и отрекомендовал его Репнин. Правда, Щеглов имел неприятное обыкновение опаздывать, причем самое малое на полчаса. Запланировав узнать будущего напарника поближе во время предстоящего им долгого пути в Петербург, Стас оставил того в московской конторе самостоятельно заниматься сортировкой архива, часть которого предназначалась для перевозки в Петропавловскую крепость. Сам же он решил завершить все свои дела в Белокаменной. Имуществом он сильно не оброс, снимая меблированные комнаты в чистом, недорогом, но довольно уютном доходном доме неподалеку от места, где проживал Репнин, но все же от лишнего хлама избавиться следовало.

Стас с улыбкой вспомнил, как на первых порах советник приютил их с Софией в своем московском доме. София сразу же полюбилась супруге Михаила Ивановича и его двум дочерям, одна из которых оказалась с ней одногодкой. Шляхтич был признателен Репнину, что тот без проволочек смог устроить Софию в первый в России открытый при покровительстве императрицы Смольный институт в Петербурге для девиц из знатных дворянских семей. Хотя расставание с Сонечкой, к которой душой прикипело не только все семейство Репниных, включая советника, но и сам Стас, далось тяжело.

Первое время, оставшись в одиночестве и не успев еще окунуться в заботы, которые принесли с собой его новые обязанности в Тайной экспедиции, Стас с удовольствием бродил по Москве, изучая город и его жителей. Он с ходу влился в нехитрый городской быт. Ему нравилась утренняя суета торговых рядов. Стас радовался как музыке голосов бойких московских торговок, так и чинному приветствию немца Стефана Мюллера – хозяина неприметной пекарни, затерявшейся в конце крохотной московской улочки, где он покупал ароматную свежую выпечку. «А-а-а! Херр Фолкофф! Гутен таг! – снимал шляпу немец тонкой рукой, на которой отсутствовала фаланга мизинца. – Тесто телай, палес капут!» – вроде как извинительно сообщал он шляхтичу.

Стараясь полностью соответствовать образу новоявленного дворянина Волкова, Стас обзавелся и новым гардеробом, простым и удобным. «На деревенского простофилю, братец, ты не больно-то и смахиваешь, – заключил советник, впервые увидев его в непривычном облике провинциального простака. – Слишком уж статен и хорош собой. Ну да ничего. Тоже может быть. Особенно для дамских сердец сгодится. Чего так смутился? Дамы тайн поболе нашего знают. А это что? – Советник ткнул в тяжелую саблю, которую Стас принялся крепить к поясу. – Ты что, шляхтич! Железку свою дома оставь. По городу с этой дурой просто так не разгуливай. И вообще запомни, Станислав: неприметным надо быть, в глаза не бросаться. В этом вся хитрость в нашей работе. Ты не смотри, что мы иной раз на арест в вороной карете выезжаем и конвойные обряжены, словно пугала. Это редкость и больше для форсу. Время от времени напомнить о себе не помешает. Ты в название вдумайся! Тайная экспедиция! А какая в том тайна, когда каждая собака тебя за версту узнает? Только мне да обер-секретарю всех наших сотрудников знать дозволительно». Вот и отказался Стас от своей любимой сабли, оставив при себе лишь небольшой терцероль^[14], доставшийся ему после минских событий.

Потому и удивился Стас, заметив экипаж, по всем признакам имевший принадлежность к делу тайного сыска, да еще эту странную парочку, явно не скрывавшую свою связь с Тайной экспедицией. Хотя он уже давно понял, что у всякого крупного чина в России своя подобная служба имелась. Часто эти ухари, подобно польским гайдукам^[15], чувствуя силу и власть, безнаказанно шалили на городских улицах, поскольку ввязываться с ними в драку горожане не осмеливались. Однако походить на Тайную экспедицию даже эти лихачи опасались, поскольку на то был строжайший негласный запрет самой Екатерины II с далеко идущими последствиями, а именно тяжкой карой за ослушание не только для них самих, но и их хозяев. Поначалу Стас подумал, что это Щеглов прикатил за ним на постоялый двор на столь приметной повозке. Он отругал про себя помощника за глупость, за то, что тот не удосужился приехать в Москву с обычным экипажем. А вот увидав этих двоих, выходивших из кареты, понял, что это вовсе не Щеглов.

Работа изменила привычки Стаса. Он стал общительным, доброжелательным, легко находил язык с простым людом, среди которого и предпочитал вращаться, охотно проводя время в торговых рядах, трактирах и просто на улице. От выхода в свет советник его удерживал, полагая, что пока рановато. Стас научился понимать людей, предсказывать их поведение, чувствовать их часто скрытые мотивы. За все время ему ни разу не довелось извлечь из-за пазухи пистолет, хотя Москва недаром носила репутацию лихого города. Он умел избегать конфликтов еще до того, как они успевали зарождаться в хмельных головах самых разудалых гуляк.

А вот с этими двумя точно по-доброму не выйдет. Особенно беспокоил Стаса старший – среднего роста, стройный, лет сорока, со светлыми короткими волосами и каким-то стеклянным взглядом, от которого Стас невольно поежился. Это был взгляд человека, равнодушного ко всему, даже к убийству. Стас про себя распекал сильно запаздывавшего Щеглова. Дальнейшее нахождение в кабаке не сулило ничего хорошего. Хмельной подельник светловолосого уже несколько раз обвел пустое помещение мутным взглядом, явно выискивая, за что зацепиться. Глаза его то и дело останавливались на одинокой фигуре Стаса – единственного посетителя в столь ранний час.

Стас глянул в окно и с облегчением увидел, как на двор вкатил экипаж, в дверце которого маячила худощавая фигура Щеглова. Он встал из-за стола и быстрым шагом направился в сторону выхода. Однако подельник светловолосого оказался проворнее, чем Стас того ожидал. Он также поднялся и направился навстречу шляхтичу по узкому проходу между столами, где двоим разминуться было невозможно. Стас уловил едва заметное движение его рук, начало угрожающего разворота массивных плеч, но и его собственная реакция последовала незамедлительно. Он не успел сообразить, как у него в руке оказался пистолет, ствол которого он упер в низкий скошенный лоб незнакомца. Тот замер и от удивления только тяжело засопел.

Здесь уже Стас начал действовать осмысленно. Не давая сопернику прийти в себя, он наотмашь, резким ударом рукоятью пистолета в скулу отправил того на пол. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как дребезжали тарелки в трясущихся руках хозяина кабака. Стас тут же навел дуло на светловолосого, взводя курки от обоих стволов. Тот никак не отреагировал, продолжая безучастно ковыряться в тарелке, лишь бросил безразличный взгляд сначала на Стаса, а после на своего напарника. Держа его под прицелом, Стас быстро вышел на улицу. На крыльце он едва увернулся от налетевшего на него Щеглова и, не вслушиваясь в его сбивчивое лопотание, коротко приказал:

– Едем!

На ходу отвязывая коня, он быстро прикрепил удила к повозке и запрыгнул внутрь.

– Почему? – пробормотал Стас спустя некоторое время напряженного молчания.

– Что почему? – с легким испугом спросил сидящий напротив Щеглов, который подумал, что это его опоздание так рассердило шляхтича.

«Почему он никак не отреагировал?» – подумал Стас про себя, а вслух лишь бросил помощнику:

– Так, ничего!

Происшествие скоро забылось в предвкушении встречи с Петербургом. В столице Российской империи Стасу еще бывать не доводилось.

4

Петербург, октябрь 1795 года

– С ним еще пятерых прислали. Тоже ляхи. А может, и жиды? Кто их знает? Фамилии больно заковыристые. А тебя, ваше благородие, как величать? Мне для порядку надобно! – Сказав это, старый вахмистр даже слегка приосанился и подтянулся.

– Станиславом, отец. Станислав Булат.

– Сурьезная фамилия. Токмо вы, господин Булат, не при мундире, и чина я вашего не знаю, потому благородием величаю.

– Благородие, отец, в самый раз сгодится, – усмехнулся Стас.

Не зная, как приступить к беседе с Тадеушем Костюшко, Стас решил пообщаться с вахмистром караульной службы в Петропавловской крепости, где содержали узника. До этого он подробно ознакомился со всеми бумагами, что были в деле, включая копии писем генерал-прокурору. Однако ничего такого, что помогло бы ему найти зацепку для начала разговора, он не обнаружил.

Да и окончательного мнения о характере Костюшко сформировать не удалось. Все было чересчур картинно, невероятно, что ли. И слишком противоречиво. Одно только его путешествие в Североамериканские колонии чего стоило. И не просто путешествие! Он там до бригад-генерала дослужился, благодарность Конгресса получил. Считай, национальный герой. А вернулся зачем? Вместе с тем все было и слишком обыденно для своего времени: детство, юность, учеба, служба, война и плен. Все как у самого Стаса. Эх, жалко, Анжея нет рядом! Анжей как-то упомянул, что учился в кадетском корпусе в Варшаве. Это же учебное заведение, правда названное в деле «рыцарской школой», оканчивал и Костюшко. Судя по возрасту, Анжей и Костюшко могли быть знакомы, а может, даже и дружили.

– Только с теми остальными он не видится почти, – продолжал вахмистр. – Их раздельно в казематах держат, а этого сразу по прибытии в дом коменданта определили. Сказывали, сама матушка Екатерина про то распорядилась. Сильно израненным нам его доставили. Он очунял^[16] малек да так и остался при коменданте. Охраны при нем тьма, так что никуда не сбежит. Да отсюдова еще никто не сбегал. Правда, встречались они все вместе, да сильно поругались. О чем – не скажу. Я по-польски ни бельмеса не понимаю. Одно время ходили слухи, что заберут его от нас в каменный дом, что на Почтовой набережной, который государыня Гришке Орлову отгрохала. Только это вряд ли! Как его там стеречь-то? Да и на что ему в город? Газеты для него в крепость чуть не каждый день доставляют. Гуляй здесь от пуза, сколько влезет, да и брашна^[17] вдоволь. Повар, опять же, свой и два слуги в придачу. Машинку ему хитрую давеча доставили. Он на ней разные там безделушки точит. Вот, ваше благородие, полюбуйтесь! – Вахмистр извлек из кармана небольшую, изящно выполненную деревянную табакерку. – Это он сам смастерил и мне отдал. Презент тебе, говорит, Захар, – меня Захаром кличут – за честную службу и доброе ко мне отношение. А я особо ничего и не делал. Так, раз только помог ему с земли подняться, когда он с клюкой своей навернулся мордой в грязь.

– Вот тебе и от меня, Захар. – Стас подал вахмистру медную монету. – Купи турецкого табака для своей табакерки.

– Благодарствую, ваше благородие.

– Ты, Захар, здесь постой. Пойду я с твоим арестантом побеседую.

Неуверенно приближаясь к Костюшко, Стас все никак не мог решить, с чего начать разговор. Как примет этот легендарный «начальник» своего бывшего соотечественника? Стас снова оказался между двух огней. С одной стороны, он легко мог понять причины, побудившие поляков к восстанию против разрезавших ее на части России, Австрии и Пруссии. Шляхта никак не желала довольствоваться отведенными ей небольшими клочками земли вокруг Варшавы и Кракова. Настроения даже среди простых поляков после второго раздела Речи Посполитой, случившегося как раз в то время, когда Стас искал в Минске убийцу посланника гетмана, были тревожными^[18]. Стоило лишь высечь искру, и в польском обществе сразу бы громыхнул взрыв.

Так в итоге и произошло, когда подконтрольный России Гродненский сейм принял решение сократить численность польской армии до пятнадцати тысяч солдат. Это и послужило поводом к началу мятежа, когда бригадир Мадалинский просто отказался распускать свою конную бригаду. Россия и Пруссия были тогда заняты собственными внутренними неурядицами. Австрия оказалась всерьез втянута в борьбу с революционной Францией. Англия же, по обыкновению, только подлила масла в огонь, пообещав полякам поддержку. Британской империи любой пожар в Европе только на руку, особенно после утраты ею контроля над американскими колониями. Восстание быстро захватило всю территорию Польши и перекинулось на уже завоеванные Пруссией и Россией земли. Военный гений Костюшко, который с некоторым опозданием присоединился к мятежникам, но в итоге возглавил их, позволил одержать тем ряд крупных побед. Поляки всерьез начали верить, что им удастся восстановить границы 1772 года^[19] и вернуть себе Конституцию^[20].

С другой стороны, Стас хорошо помнил глубоко запавшие ему в душу еще в Минске слова Анжея Шота – варшавского урядника, волею судеб оказавшегося там, когда в город вступила русская армия, и помогавшего ему в проведении дознания. Долгие, бессонные ночи, проведенные в подземелье Минской ратуши, сблизили их, и Анжей поведал Стасу историю своей жизни. Более двадцати лет назад ему не раз приходилось скрещивать сабли с русскими казаками накануне первого раздела Речи Посполитой. После его полк был переброшен под Ченстохову, где и закончилась военная карьера Анжея. Тяжело раненный в грудь при осаде, Анжей почти год провел в госпитале. Поправившись, он поступил на службу к Варшавскому воеводе судебным урядником.

Для Анжея это были годы разочарований, ведь раньше он искренне верил в былую мощь Речи Посполитой и готов был проливать кровь за шляхетские вольности. Сам будучи нищим безземельным шляхтичем, он примкнул к противникам короля – конфедератам, надеясь обернуть вспять ход истории и ратными заслугами обрести славу и богатство, а впоследствии купить землю и имение, удачно жениться и стать, наконец, полноправным представителем польской элиты – богатой и родовитой шляхты. Только его идеалы были преданы, и не кем-нибудь, а теми самыми магнатами, в ряды которых он так жаждал влиться. Анжей каждый день наблюдал, как продажная шляхта, занятая только личными интересами, грызлась за власть и привилегии, мало заботясь об истощенном и умирающем отечестве. Как же быстро эти гонористые горлопаны присягнули на верность внешним захватчикам, позабыв о высоких идеалах, которыми так бахвалились на своих сеймиках^[21].

К несчастью, на долю Анжея выпала незавидная участь стать свидетелем развала и упадка своей родины. Речь Посполитая во главе с безумцами из собственной знати с отчаянной лихостью неслась к пропасти, оставляя современникам лишь возможность наблюдать и дожидаться, когда она наконец на всем скаку рухнет в бездну. Это была уже предсмертная агония казавшегося ранее незыблемым государства. «Нема в поляках духа единого, – вздыхал урядник. – А без духа толку не бэндзе^[22]. Сами виноваты. При чем тут Россия?»

Многие из поляков уже не единожды успели сменить сторону, то поддерживая короля, то выступая на стороне оппозиции. Нация раскололась на две половины. Одни приняли протекторат России, видя в нем не только залог мирной жизни, но и историческую справедливость в воссоединении исконно русских земель. Другие же оказывали вооруженное сопротивление, помня про величие старой доброй Польши и при этом не забывая о своих шкурных интересах; причем неизвестно, что для них по итогу было важнее. При таком внутреннем раздрае мало кто уже сомневался в грядущем очередном переделе польских земель. Это было лишь вопросом времени, да и то недолгого – может, года, от силы двух.

Загадка заключалась только в том, кто на этот раз отхватит себе кусок пожирнее. Решение главного вопроса – останется ли польское государство на политической карте Европы или исчезнет навсегда – находилось во власти в первую очередь Екатерины II. Пока что только ее сдержанность и рассудительность стояли на пути у Австрии и Пруссии, мешая им окончательно поглотить польские территории. Что было на уме у русской императрицы, не знал никто. Однако прав был Репнин, заявив, что и она уже устала от этих нескончаемых забот и намеревалась в скором будущем поставить жирную точку в польском вопросе.

Стас двинулся навстречу сутулому незнакомцу, медленно бредущему вдоль гравийной дорожки. Каждый шаг давался пленнику с трудом, и он постоянно опирался на вытертый до блеска за время заточения деревянный костыль: очевидно, сказывалось ранение, полученное им при пленении. Тадеуш Костюшко напоминал дряхлого старика, хотя ему еще не было и пятидесяти. Бросив на Стаса потухший взгляд, Костюшко проследовал дальше. Стас смутился, подыскивая слова для начала беседы. Однако за него это сделал сам узник. Костюшко обернулся и произнес:

– Не трудитесь, молодой человек! Я уже давно заметил, как вы обхаживали моего цербера. Я вовсе не нуждаюсь в собеседнике.

– Пшепрашам^[23], – только и смог выдавить растерявшийся Стас, даже не успев поздороваться. Он уже развернулся, чтобы удалиться, не зная, что сказать рассчитывавшему на него Репнину.

– Постойте! Вы поляк?

Этим вопросом Костюшко и вовсе поставил его в тупик.

– Сам не знаю, – честно ответил Стас после короткого замешательства.

– Как же вы дознание собрались проводить, коли на такой простой вопрос ответить не можете? – внезапно рассмеялся Костюшко. – Я уже заинтригован. Кто же вы? И что вам угодно?

– Мне поручено выяснить у вас ряд вопросов.

– Глупости. Все события я до мельчайших деталей изложил вашему прокурору Самойлову.

– Это верно, пан Тадеуш. Однако там нет ни слова про ваши мотивы. Императрица желает знать о них.

При этих словах Костюшко залился смехом.

– Забавно, – произнес он, успокоившись. – Великая Екатерина не может спокойно уснуть, не понимая мотивов человека, которого она в скором времени отправит на виселицу. Вполне логичное желание. Однако, молодой человек, вам уже дважды удалось повеселить меня всего за пару минут, чего не случалось, пожалуй, больше года.

– Возможно, просто некому было вас развлечь?

– Как вас зовут?

– Станислав Булат.

– Значит, все-таки поляк. Нет, имя ваше мне ни о чем не говорит, – заметил Костюшко, закончив что-то перебирать в памяти. – Так вот, пан Станислав, вы-то сами знаете мотивы своих поступков? К слову, каков ваш мотив появления здесь?

– Нет, не знаю. – Стас снова оказался в замешательстве. – Я просто служу.

– Кому?

– России.

– Интересно. Я тоже просто служу. Иногда нами движет Бог, а иногда дьявол. Но никто из нас не может противостоять этому. Мы все просто служим. Не существует никаких иных мотивов, молодой человек! Поздравляю вас! Вы прекрасно справились с поручением и теперь с чистой совестью можете передать мои слова генерал-прокурору или кому-либо еще. Уж не знаю, у кого вы там служите. А что же до вашего замечания касательно того, что меня некому было развлекать… Думаю, Захар успел вам рассказать, что я не горю желанием видеть даже своих бывших соратников, которые также заключены в крепости. Знаете, почему?

– Могу только догадываться.

– Ну же, сделайте милость, попытайтесь.

– Предположу, что вы им не интересны ни как человек, ни как военачальник. Им глубоко безразличны ваши боли как физические, так и душевные. Они озабочены только собой.

Тадеуш Костюшко замолчал и надолго впился взглядом в Стаса. Теперь и у последнего была возможность в деталях рассмотреть легендарного польского «начальника», который вовсе не походил на изображение с гравюры, хранившейся в деле.

– Вам знаком плен? – наконец поинтересовался он у Стаса.

– Да, мне пришлось провести три года на галерах у турок.

– Пожалуй, пан Станислав, я приглашу вас в дом, чтобы угостить чашечкой кофе. Расскажете мне про вашу жизнь. А после – пше проше^[24] – задавайте свои вопросы.