Тысячи людей проживают жизнь, пользуясь уважением, только потому, что никогда не были поставлены на край пропасти

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут^[1].

Отдохнем, товарищи, в тюрьме^[2].

Оформление обложки:

Студия графического дизайна FOLD & SPINE

Рисунки на форзаце и нахзаце Александры Мацель

© ООО «ФОЛД ЭНД СПАЙН», обложка, 2026

© Мацель М., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Пролог

Петербург, декабрь 1794 года

– Отворяй живей, болван! – Генерал-майор Алексей Иванович Хрущов осадил коня у высоких дубовых ворот Петропавловской крепости. Несмотря на высланных им заранее двух вестовых упредить коменданта о своем скором прибытии, при въезде все же возникла заминка. Начальник караула никак не ожидал обнаружить столь внушительный эскорт, этапировавший новоприбывшего узника.

– Сей момент, Ваше Высокоблагородие!

Заскрежетали массивные кованые петли, и генерал с облегчением увидел, как вереница экипажей тронулась с места и стала медленно вползать в бездонное чрево серой каменной цитадели. Долгое путешествие подошло к концу. Екатерина II так жаждала заключить этого пленника в казематы Петропавловской крепости, что отдала распоряжение целой двухтысячной армии сопровождать его на всем пути из Польши, опасаясь побега. Из соображений безопасности обходной маршрут растянувшегося на добрую версту конвоя проходил через Пулавы, Киев, Чернигов, Могилёв, Псков и Новгород. И только в окрестностях Петербурга генерал облегченно вздохнул и решился сократить охранение до сотни отборных рейтаров, оставив в придачу и с десяток старших офицеров из знатных дворян, следовавших за ним во время этого странного похода. Осознавая всю важность порученного императрицей дела, а также тешась надеждой получить высокую монаршую награду, Хрущов лично продолжил командовать арестантским конвоем до самых ворот крепости. Он вознамерился собственноручно поставить подпись в книге учета заключенных, куда и вписал вымышленное имя «дворянин Шиманский»: так было велено называть таинственного узника в целях дополнительной предосторожности.

Спустя каких-нибудь пару часов суета, поднятая вояками, улеглась, и крепость вновь вернулась к своему рутинному распорядку.

– Кажись, поехали. – Молодой караульный Прохор, недавно поступивший на службу, поднял высокий ворот тулупа, втягивая тонкую шею и пытаясь укрыться от начавшейся метели. – Я столько генералов в одном месте в жизни-то и не видал, господин вахмистр. Выходит, важную персону нам доставили?

– Молчи, дурень! Иль не усек, где служишь? – Вахмистр беззлобно оборвал лепет новобранца. – И не такие тут побывали. С мое послужишь, всяко наглядишься. – Он отвернул лицо от резкого порыва ветра. – Ишь, как вьялица^[3] занялась.

– А энтому-то сам генерал на прощанье честь отдал! «Начальником» его величал. Что же за чин у нашего арестанта, раз у самого генерала в начальниках ходит? И не привстал даже. Только головой мотнул, что кобыла.

– Не привстал, потому как ранен он. Те двое казачков, что наперед прискакали, сказывали, будто они его дротиками пониже спины покололи. Стыдно сказать – седалище проткнули. А после еще какой-то драгун со злобы поверх добавил: саблей его по голове пелехнул. Видал, как рожа у него перекошена с одного боку? Так того драгуна самого под арест взяли, что бесчестно поступил.

– Как же бесчестно? – вылупил глаза Прохор. – Или энтого начальника не в бою взяли?

– Ну и дремучий ты человек, Прохор! Кто ж пленного саблей сечет? Такое только честь солдатскую марает. Да и какая к черту разница: в бою, не в бою? Господа генералы друг дружке кровь пускать не шибко любят. Только нашего брата гонят до живота биться. Сколько раз бывало, что мы с нехристями до самого что ни на есть остервенения рубимся, кишки по земле мотаем, чуть не зубами глотки рвем. А случилось их басурманского военачальника сцапать, как думаешь, Прошка, что с ним сталось?

– На кол? Аль солдатикам на потеху ирода поганого? Палками забить!

– Эх, темнота ты сермяжная, – авторитетно подкрутив жесткие, прокуренные усы, усмехнулся вахмистр. – Наш генерал после в своем шатре с ним кофий, что старые приятели, сёрбали. Чуть не в засос лобызались. По-хранцузски парлякали и спины манерно гнули. Хотя с утра небось матюкали друг дружку и печенку один одному сожрать грозились. Было дело, мы цельный штаб у неприятеля заневолили – сплошь бароны да графья. Так у них к ночи после батальи с нашими штаб-офицерами чуть не до плясок дело дошло. Что для нашего брата – война, для них – так, бирюльки.

– А не брешешь, дядя Захар? – искренне изумился простодушный Прохор. – А вы что же?

– А мы что? Кровушкой умылись, и всего делов. Потому легко понять того драгуна, что осерчал на этого начальника и уж после, как тот в плен сдался, палашом его по черепушке приложил. Озлился паря. Накипело.

Глава I

Об этом человеке известно только, что он не сидел в тюрьме, но почему не сидел, неизвестно^[4].

1

Москва, сентябрь 1795 года

«Удар! Шаг назад! Удар! Защита! Опять за свое!» – недовольно подумал Стас.

– Коли́! Не руби́! – выкрикнул он уже вслух, легко уклонившись от просвистевшего рядом с головой клинка, и, мгновенно сблизившись с соперником, упер острие своей сабли тому в грудь. Не дожидаясь, пока он опустит оружие, Стас отступил на несколько шагов назад и снова встал в стойку, приглашая напарника продолжить поединок.

– Ловко! Опять твоя взяла. Дал бы ты мне саблю, Станисла́в! – Молодой человек вытер со лба пот. – Не могу я этим проклятым палашом^[5] фехтовать! Никак за тобой не поспеваю, хоть ты и хромаешь на одну ногу.

– Павел Гаврилович! Ваш батюшка меня взял, чтобы обучить вас, как в бою живым остаться, а не железками изящно бряцать. Вам в кавалерии служить, а от сабли в конной атаке проку мало. От палаша куда больше пользы, после пики и пистоля конечно. Который раз прошу вас: оставьте вы эту рубку мясникам в Охотном ряду. В атаке колоть следует! А лучше просто руку вперед выставить. Неприятель и так на нее напорется.

– А сам-то почему саблей фехтуешь? – Молодой князь Павел Гагарин, единственный сын московского сенатора и тайного советника Гаврилы Петровича Гагарина, убрал в ножны длинный кавалерийский палаш и с удовольствием потянул занемевшие руки. Он совсем недавно возвратился домой из Польши, где служил флигель-адъютантом при штабе русских войск, участвуя в подавлении восстания поляков под предводительством Тадеуша Костюшко. Командиры чересчур рьяно опекали ретивого семнадцатилетнего князя, не дозволяя тому рисковать жизнью в настоящих сражениях. В Москве Павел Гагарин принялся с завидным усердием готовиться к новому назначению, решительно вознамерившись на этот раз проявить себя в бою в полной мере. По-доброму обеспокоенный подобным рвением сына, старый князь нанял тому наставника по фехтованию. Вот уже несколько месяцев чуть не каждое утро Павел Гагарин упражнялся в искусстве владения холодным оружием с молодым, но уже умудренным опытом отставником Станисла́вом Волковым, покинувшим службу по причине ранения в ногу.

– Я и саблей могу, и палашом, – спокойно ответил Стас, опуская тяжелую венгерскую саблю – подарок брата, – которую он привез с собой из Минска. – В последнее время мне все больше в разъездах служить выпадало. В разведке иная задача: незамеченным остаться. Если до стычки дошло, считай, провалил миссию. Чаще приходилось избегать боя и уходить от противника. Ну а как неприятель на хвосте, с саблей всяко сподручней.

– А ранили тебя как? Тоже от боя уходил? Я спину врагу показывать не намерен.

– По глупости, Ваша Светлость. В одиночку на большой отряд турок кинулся. Вы про такое и не помышляйте. Добром не кончится. Кроме сабли надо еще и головой уметь работать. – Стас хотел было добавить, что та его необдуманная атака в итоге закончилась пленом и последовавшими затем тремя годами рабства на галерах, но вовремя спохватился. Этого князю Гагарину знать не нужно.

– А в шок^[6] с неприятелем приходилось сшибаться?

– Приходилось. Пару раз.

– Всего-то?!

– Вы что же, Павел Гаврилович, думаете, что на войне только лоб в лоб сходятся? Куда чаще одна из сторон вбок отворачивает, не дойдя до сшибки. А то и обе.

– И ты отворачивал?

– И я отворачивал, – усмехнулся Стас. – Как командир прикажет. Когда в карьер^[7] на неприятеля летишь, задача в бою – смять его, опрокинуть, а не порубить в капусту. А на скаку при должной сноровке и без сабли врага задавить можно – и веника вполне хватит. Ну а как силы равны и доведется в сече завязнуть, больше от коня, чем от умения фехтовать жизнь зависит. Завидел просвет впереди – руку прямо и ломись туда что есть мочи. И не думай останавливаться. Добрый конь вывезет. А пока саблей будешь замахиваться, тебя трижды успеют палашом проткнуть.

Двери фехтовального зала отворились, и в проеме появилась молодая пышногрудая девушка с греческим профилем слегка полноватого лица.

– Доброе утро, княжна! – Стас поклонился в приветствии.

– Bonjour, Mari!^[8] – поздоровался с сестрой Павел.

– Bonjour! – Княжна лишь надменно кивнула брату, не удостоив Стаса вниманием, и тут же скрылась.

– Не жалует меня ваша сестрица, Павел Гаврилович.

Молодой князь рассмеялся, вспоминая, как его наставник на днях попытался сделать комплимент Марии. Вышло неловко. Слова Стаса про новый наряд девушки оказались до того неудачными, что Павел не удержался и расхохотался, на что сестра гневно вспыхнула, густо покраснев. Не сумев совладать с собой, Мария неожиданно выкрикнула «хам!» и тотчас удалилась, так и не удосужившись объяснить, кому из двоих она адресовала гневный возглас.

– Ты, Станислав, про войну все знаешь. А вот в делах амурных, сразу видно, неопытен. Как же! Не жалует! Да она с первого дня, как ты у нас в доме появился, раньше солнца поднимается. Это Мария-то! Самая соня из всех сестриц! Скорее уж ты ее не жалуешь. Она тебе потому проходу и не дает, что ты на нее никакого внимания не обращаешь. Не лежит твое сердце к ней. – Он глянул на смущенного Стаса. – Оно и хорошо. Не забывай, что сестрица – княжна! En garde^[9], Станислав! К бою!