1
Ночь пахла соляркой и мокрой глиной.
Егор Мещеряков сидел на снарядном ящике, привалившись спиной к холодной стенке окопа, и смотрел на звёзды. Звёзд было много. В Рязанской области, где он жил всю жизнь, таких звёзд не увидишь — там город близко, фонари, свет в окнах. А здесь, в донецкой степи, темень стояла такая, что Млечный Путь просвечивал до самого горизонта.
До рассвета оставалось часа три. Потом начнётся.
Он сунул руку в нагрудный карман. Пальцы нащупали сложенный вчетверо листок — ультразвуковой снимок. Жена Алёна прислала две недели назад. Илья. Сын. Четыреста граммов, сердцебиение сто сорок ударов в минуту. На снимке — тёмное пятно, в котором Егор, как ни вглядывался, не мог разобрать ни рук, ни ног, ни лица. Но Алёна сказала: «Он на тебя похож». И он поверил.
Рядом со снимком лежала кукла-оберег. Маленькая, скрученная из соломы, с нитяными волосами и лоскутком ситца вместо платья. Дочь Анюта сунула ему в вещмешок, когда он уходил. «Папка, чтоб тебя никто не тронул». Ей два года. Она не понимала, что значит «война», но чувствовала: что-то страшное.
Егор убрал руку из кармана. Проверил автомат. Машинально, как учили.
— Егор.
Он обернулся. Паша, позывной «Рязань», сидел в трёх шагах, обхватив колени. Девятнадцать лет. Третий день на передке. Лицо бледное, губы закушены.
— Чего тебе?
— А правда, что у тебя сын скоро?
— Правда.
— А страшно?
Егор помолчал.
— Страшно, — сказал он. — Не за себя. За них.
Паша кивнул. Он не понял, но кивнул.
Где-то далеко, за линией, громыхнуло. Оба замерли. Но гром не повторился. Тишина.
Егор снова посмотрел на звёзды. Илья. Он повторял имя про себя, как молитву. Илья. Илья. Илья.
2
Тарас Лисовой сидел на перевёрнутом снарядном ящике и играл на губной гармошке.
Мелодия выходила тихая, чуть дребезжащая. «Дивлюсь я на небо». Старая, ещё дедовская гармошка. Отец прошёл с ней Афганистан, вернулся живым, но без двух пальцев на левой руке. «Главное, сына, не пальцы. Главное — голова и сердце». Гармошку он отдал Тарасу, когда тот поступал в педагогический.
Теперь гармошка лежала в кармане гимнастёрки, рядом с фотографией дочери.
Тарас перестал играть. Достал фото. Соломия стояла у яблони, в вышитой сорочке, одной рукой придерживая округлившийся живот. В другой — письмо. От него. «Батьку, не хвилюйся. Я сильна. Внучка буде гарна, як весна. Назвемо Вiрою».
Вера. Он повторил имя про себя. Вера.
Квантовая нелокальность. Две частицы, разлетевшиеся в разные концы Вселенной, мгновенно откликаются на изменение состояния друг друга. Он рассказывал это ученикам. «Расстояние не имеет значения. Пространство — иллюзия. Всё связано со всем».
Теперь он сам стал такой частицей. Заброшенной в хаос войны.
В окоп спрыгнул связной. Молодой, запыхавшийся.
— Физик! До командира. Терміново.
— Що таке?
— Не знаю. Кажуть, якась нова зброя.
Тарас убрал гармошку в карман. Встал.
— Яка зброя?
Связной не ответил. В его глазах плескался страх.
3
Оно пришло без предупреждения.
Сначала — звук. Низкий, утробный. Егор почувствовал его грудью раньше, чем ушами. Диафрагма сжалась. Сердце сбилось с ритма.
— Что за…
Паша не договорил. Его лицо побелело. Глаза расширились. Он схватился за грудь, рот открылся, но крика не было — только сип.
Гул нарастал.
Егор прижался спиной к стенке окопа. Земля вибрировала. Мелкие камешки сыпались с бруствера. Автомат выпал из рук — он не заметил.
Семь герц. Он не знал этого. Он просто чувствовал: что-то рвётся внутри.
В десяти шагах слева кто-то закричал. Не от боли — от ужаса. Первобытного, животного. Крик метнулся над окопом и захлебнулся. Солдат — Егор не узнал его в темноте — перемахнул через бруствер и побежал в поле. Бежал молча, ломая руками воздух.
— Стоять! — голос командира тонул в гуле. — Всем стоять!
Его никто не слышал.
Паша сполз на дно окопа. Губы шевелились. Егор разобрал одно слово: «Мама». Парень звал мать. В девятнадцать лет, с автоматом в руках, в окопе за полторы тысячи вёрст от дома, он звал мать.
Егор стиснул зубы. Боль в деснах отрезвила. Он сунул руку в карман. Сжал снимок. Илья.
Гул ударил в виски.
И тогда заговорили голоса.
Он услышал Алёну. Она кричала. Так, как кричала в родах с Анютой, — надрывно, с захлёбом. А потом — детский плач. Тонкий. Беспомощный. Плач новорождённого.
Егор закричал.
Он не помнил, как выхватил из подсумка иконку. Маленькую, бумажную, с потёртым ликом Богородицы. Мать отдала. «Береги, сынок. Она защитит».
Он прижал иконку к губам.
Гул прошёл сквозь него. Сквозь кости. Сквозь бумагу. По иконке побежала трещина. От края до самого лика. Егор не видел этого. Глаза были зажмурены. Но пальцы почувствовали — что-то лопнуло.
— Илья… — шептал он. — Илья… Илья…
Имя сына. Единственная нить.
Где-то далеко, за гранью слышимости, женский голос произнёс: «Держитесь». Но он не понял, слышал ли это наяву.
4
Тишина наступила внезапно.
Тарас стоял у бруствера, вцепившись в автомат. В горле стояла тошнота. Тарас ощутил свой пульс в корне языка — солёный, металлический. Семь герц. Он узнал частоту. Резонанс грудной клетки. Инфразвук.
— Висунулись! — скомандовал Коваленко. Голос у него был хриплый, сорванный.
Тарас перемахнул через бруствер. Ноги дрожали. Тошнота не проходила.
Их было четверо. Коваленко, он, Сашко и молодой Юрко.
Российский окоп встретил их тишиной.
Тарас шёл по траншее, перешагивая через брошенные автоматы, разгрузки, каски. На дне окопа лежали люди. Кто-то стонал. Кто-то сидел, обхватив голову руками. Кто-то не двигался.
— Боже… — прошептал Юрко.
Тарас не ответил. Его мутило. Не от вида убитых — от того, как они были убиты. На лицах застыли маски. Не боли. Не ярости. Чистого, беспримесного ужаса.
Он прошёл ещё десять шагов. И увидел его.
Российский солдат. Лет двадцати пяти. Сидел на ящике, привалившись к стенке. Глаза открыты, но пусты. В руках — иконка, треснувшая пополам, и детский рисунок. На рисунке — дом, солнце, две фигурки. Подпись печатными буквами: «ПАПА».
Тарас замер.
Из нагрудного кармана солдата торчал сложенный листок. Ультразвуковой снимок. Тарас узнал его — он сам держал такой два месяца назад, когда Соломия прислала фото внучки.
Солдат поднял глаза. В них не было страха. Только пустота. И что-то ещё. Узнавание.
Их взгляды встретились.
Тарас опустил автомат.
— Фізик! — окликнул Коваленко. — Ти чого?
— Нічого. Тут пусто.
Он развернулся и пошёл обратно.
Он не мог объяснить, почему. Не знал, поймут ли. Но он физик. Он знал: две частицы, разлетевшиеся в разные концы Вселенной, мгновенно откликаются на изменение состояния друг друга. Всё связано со всем.
Егор проводил его взглядом.
Когда украинцы ушли, он медленно, очень медленно разжал пальцы. Иконка раскололась надвое. По лику Богородицы шла трещина.
— Илья… — прошептал он.
И потерял сознание.
5
Рассвет застал полковника Фёдорова в вертолёте.
Ми-8 шёл низко, над самыми лесополосами. Внизу проплывали изрытые воронками поля, остовы сгоревших машин, разбитые фермы. Фёдоров смотрел в иллюминатор и не видел ничего. Перед глазами стояла сводка.
108 выбывших за шесть минут.
Он читал её трижды. Цифры не менялись. Пятеро убитых — остановка сердца, разрыв лёгких. Тринадцать раненых, из них четверо в тяжёлом психическом шоке. Остальные — временно недееспособны.
Шесть минут. Противник не сделал ни одного выстрела.
Вертолёт пошёл на посадку.
Фёдоров спрыгнул на землю. Под ногами чавкнула грязь. Пахло гарью, железом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Он пошёл к окопу.
Траншею уже оцепили. Сапёры проверяли на мины, хотя какие тут мины — противник не заходил на эту позицию. Связисты тянули провода. Санитары грузили носилки в фургон. Он насчитал двенадцать.
Комбат, майор лет сорока, встретил его у входа в блиндаж. Лицо серое, под глазами чёрные круги. Он не спал вторые сутки.
— Товарищ полковник…
— Докладывай.
— В четыре двадцать три по московскому. Без предупреждения. Звуковой удар в инфракрасном спектре. Частота, по предварительным данным, от пяти до пятнадцати герц. Затем — голосовые галлюцинации. Массовые. Неконтролируемые.
— Потери?
— Сто восемь человек. Пятеро убитых. Остальные…
— Я читал сводку.
Майор замолчал. Фёдоров прошёл в блиндаж. На столе — разложенные карты, рации, пустые гильзы. В углу, на носилках, лежал солдат. Глаза открыты, зрачки расширены. Губы беззвучно шевелятся.
— Что он говорит?
— Имя. Какое-то женское имя.
Фёдоров наклонился. Солдат шептал одно слово. «Алёна». Или «Анюта». Он не разобрал.
Он вышел из блиндажа.
— Сколько ещё таких?
— Четырнадцать. Остальные в шоке, но контактны.
— Что говорят?
— Одно и то же. Гул. Голоса. Видели умерших. Слышали детей. Крики.
Фёдоров достал из планшета фотографию. Сергей. Сын. В курсантской форме, с улыбкой на пол-лица. Снимок сделан за неделю до его последнего боя. Донецкое направление. Он погиб, прикрывая отход. Ему был двадцать один год.
Фёдоров прижал фотографию к губам. На секунду. Через секунду убрал.
— Связь с Репиным.
Адъютант подал трубку. Фёдоров отошёл в сторону, туда, где ветер относил запах гари.
— Виктор Степанович, это Фёдоров. Докладываю. Противник применил неизвестное ранее психотронное оружие. Инфразвук и микроволновый аудиоэффект. Сто восемь выбывших за шесть минут. Обычными средствами не подавить.
Пауза. В трубке дышали.
— Что предлагаешь? — голос Репина был сух и тих.
— У меня есть одна зацепка. Патентная заявка из Железногорска. Автор — некий Ветров. «Устройство для направленной модуляции вероятностных процессов». Звучит как бред, но…
— Проверь.
— Потребуются ресурсы.
— Получишь.
Фёдоров набрал номер.
В трубке гудки. Один. Второй. Третий.
Он стоял на краю окопа. Внизу, на дне траншеи, валялся соломенный оберег. Маленький, с нитяными волосами. Кто-то наступил на него сапогом.
Фёдоров отвернулся.
Гудки сменились голосом.
— Управление перспективных технологических исследований. Дежурный офицер слушает.
— Это Фёдоров. Мне нужна группа быстрого реагирования. Выезд через час. Цель — Железногорск, Красноярский край.
— Принято.
Он отключился.
Рассвет разгорался над степью. Где-то далеко, за линией соприкосновения, стояла такая же тишина. И человек, создавший эту тишину, ещё не знал, что его оружие только что дало осечку. Что в российском окопе солдат с треснувшей иконкой в руках выжил. Что украинский физик опустил автомат. Что Фёдоров уже набирает номер.
Война перестала быть человеческой.
Но люди ещё оставались.
О проекте
О подписке
Другие проекты