Девушка хихикнула и начала оформлять документы на нового читателя, закончив она выдала ему читательский билет, аккуратно выведя его имя на маленькой карточке.

— Вы можете приходить в любое время в часы работы библиотеки, — сказала она, протягивая ему карточку. — Если что-то понадобится, просто спрашивайте. Я тут… почти всегда, — добавила она с приветливой улыбкой.

4

В читальном зале царила приглушённая тишина, прерываемая лишь шорохом переворачиваемых страниц и редкими вздохами читателей, углублённых в свои книги. Томаш скользнул взглядом по длинным рядам стеллажей и уютным столам, за каждым из которых сидели люди, погружённые в чтение. Выбрав стол в дальнем углу, он разложил свои записи и учебники, а затем вытащил небольшую книгу на иврите, которую взял недавно. Он пробежался глазами по строчкам, пытаясь сосредоточиться, но вскоре заметил, что кто-то сидит напротив. Это был парень примерно его возраста с лёгкой, почти издевательской улыбкой и густыми каштановыми волосами, выбившимися из-под слегка заломленного берета. Он смотрел на Томаша, слегка склонив голову, с интересом и насмешкой одновременно.

— Привет. Это нечасто увидишь — чтобы поляк так увлечённо листал книжку на святом языке, — начал он.

Томаш удивлённо поднял голову и встретил взгляд незнакомца. Тот говорил на польском, но с лёгким акцентом.

— А, ну да… Я здесь недавно, — неуверенно ответил Томаш, поднимая брови. — Это, в общем, просто интерес. Небольшое… увлечение.

— «Небольшое увлечение», значит, — усмехнулся незнакомец, приподнимая одну бровь. — Не хочешь сначала что-то попроще? Что-нибудь, написанное хотя бы на понятном языке?

Томаш почувствовал, как его смутило это полушутливое замечание, но в голосе парня не было насмешки, скорее — скрытое любопытство.

— А ты? Часто приходишь сюда? — спросил Томаш, чтобы смягчить неловкость.

Парень протянул ему руку.

— Давид, — представился он. — Да, бываю довольно часто. Хотя я тут не за святыми текстами. — Давид похлопал по лежащей на столе газете на идише. — Скорее за этим, — он кивнул на газету и добавил: — Люблю просматривать новые выпуски журналов и газет. Я — из ешивы, так что религиозных текстов у меня и так достаточно. А вот светская литература — это другое дело. Вот сюда и прихожу, просвещаюсь, приобщаюсь. Здесь можно быть… свободнее, понимаешь?

Томаш кивнул, удивляясь откровенности Давида. Его глаза пробежали по полке, где виднелись книги на идише, немецком, польском и иврите.

— Свободнее? Ты имеешь в виду, что здесь нет акцента на религии?

— Верно, — Давид хмыкнул. — Я, к примеру, вообще не считаю, что мы обязаны ограничиваться исключительно религиозными текстами. Считаю, что чем больше мы знаем, тем лучше понимаем этот мир. Не всем в ешиве это нравится, но… — Он замолчал, будто задумавшись, стоит ли говорить дальше.

— Знаешь, — продолжил он, наклонившись ближе к Томашу, — я иногда встречаю тут людей, которым так же любопытно, как и мне. Удивительно, как много здесь ребят нашего возраста. Ты, кстати, откуда?

— Я сам из Гродно, а здесь, в Вильно, недавно, учусь на философском факультете, — ответил Томаш. — Я выбираю тему исследования, но всегда хотел поглубже вникнуть в вашу философию, в каббалу, в хасидские притчи...

Давид окинул его взглядом с новым интересом, словно оценивал слова Томаша на каком-то более глубоком уровне.

— Мистика? Хасиды? Бааль Шем Тов? Интересно… — медленно произнёс он. — Но скажи честно, тебе действительно интересна каббала? Или это просто что-то вроде… загадки, которую хочется разгадать?

Томаш улыбнулся и пожал плечами.

— Если честно, я не совсем уверен, что это. И загадка, конечно, тоже… Меня просто тянет к этим текстам. Есть что-то в их старине и в их скрытом знании, чего я пока не понимаю.

Давид кивнул, и на его лице отразилось что-то вроде понимания.

— Знаешь, Томаш, забавный ты парень, если тебе нужны советы или просто компания для разговора — ищи меня здесь. Здесь частый гость.

5

На следующий день Томаш снова пришёл в YIVO и, поднимаясь по лестнице к читальному залу, вдруг заметил Давида, который листал газету и изредка хмыкал, видимо, читая что-то особенно занятное. При виде Томаша он поднял взгляд и приветливо улыбнулся, кивнув, как старому знакомому.

— Снова ты! — Давид явно был рад видеть его. — Продолжаешь разгадывать тайны каббалы?

Томаш смущённо усмехнулся и пожал плечами.

— Да, вот, решил снова попробовать. Только знаешь, я ведь по-вашему знаю только слов двести, да и те уже забыл. Только буквы помню. Идиш, древнееврейский — всё это пока для меня тёмный лес. Даже не знаю, с чего начать. Вот хотел спросить тебя… Может, ты знаешь, с чего лучше начать, чтобы поскорее влиться в тему?

Давид отложил газету и откинулся на спинку стула, изучающе смотря на Томаша, словно обдумывая, насколько серьёзны его намерения.

— Идиш и иврит, говоришь? — он почесал подбородок и прищурился. — Идиш довольно простой язык, живой. Маме лошн! А вот иврит… Это уже совершенно другое дело. Могу сказать одно — если хочешь по-настоящему понять Тору и мой народ, иврит тебе будет необходим. Но предупреждаю, этот язык может тебя запутать.

Томаш кивнул, обдумывая услышанное.

— Ну, а если начать с идиша? — он склонился к столу, как будто ждал разгадки какого-то большого секрета. — Ведь вы постоянно используете древнееврейские слова, будет легче потом взяться за иврит?

— Если ты действительно хочешь вникнуть и выучить живой язык, начни с ежедневной прессы. Например «Дер Вилнер тог», наша местная газета. Светская. Статьи там не сложные, особенно если ты знаешь немецкий и умеешь читать. А там пойдет по ситуации.

Томаш кивнул, мысленно запоминая название. Он знал немецкий не так уж, чтобы совсем хорошо, но надеялся, что с идишем справится.

— А иврит? — спросил он, чуть замявшись, словно боясь, что это окажется слишком большой задачей. — Ты знаешь, где можно его изучать?

Давид кивнул с понимающей улыбкой.

— Это сложнее, но можно найти кое-какие учебные материалы тут, в библиотеке, а можно и прикупить, если деньги есть. Есть грамматики и словари. А ещё — попробуй найти наставника. Или можешь по простому — купи себе Танах на древнееврейском, Танах на польском, и сиди со словарем переводи. Так и начнешь запоминать. А в грамматику вникнуть, в процессе вникнешь.

Томаш кивнул, осознавая, что предложение Давида — это почти приглашение в новый мир, где каждый символ и знак может скрывать куда больше, чем кажется на первый взгляд.

— Спасибо, Давид, — с благодарностью сказал он, — я не думал, что смогу так быстро найти кого-то, кто поможет мне. Ты не похож на других евреев. У нас в Гродно меня бы давно уже к такой-то матушке послали бы.

Давид улыбнулся, слегка насмешливо, но по-дружески.

— Пошли лучше пивка попьем.

Предложение пропустить по пиву сразу освежила Томаша. Покинув здание института они вышли на улицу, в поисках подходящего заведения.

6

В Вильно всегда было куда пойти так, чтобы не остаться в итоге без штанов. Традиционные таверны были популярны как среди местных поляков, так и среди приезжих студентов, здесь подавали пиво, медовуху и крепкие настойки, а также простые закуски вроде соленой рыбы, колбас, маринованных овощей и хлеба; еврейские кофейни предлагали уютную атмосферу, где можно было не только выпить, но и почитать газету, встретиться с друзьями и обсудить свежие новости; в польских кофейнях, рангом повыше, часто можно было встретить профессоров и студентов при деньгах, которые собирались, чтобы обсудить лекции, послушать свежие новости и обменяться идеями. Были в изобилии и простые, непритязательные наливайки, которые, несмотря на шум и хаотичность, могли предложить своим посетителям как относительно неплохое пиво, так и более крепкие напитки, в том и самогон.

Вечер был прохладным, Вильно словно окутала лёгкая пелена тумана, смешанного с дымом от близлежащих уличных фонарей. Томаш и Давид выбрали одну из дешёвых пивных и зашли внутрь.

— Ну, как тебе? Уже готов учиться говорить на идиш? — подмигнул Давид, когда они заняли свободный стол у окна.

Томаш окинул взглядом старые деревянные столы и людей, кто-то из которых чуть привстал, чтобы поднять кружку в честь нового тоста. Место действительно казалось идеальным: оно располагало к уединённому разговору, но в то же время шум вокруг создавал едва заметный фон, который давал ощущение безопасности и анонимности.

— Нормально здесь, — усмехнулся Томаш, игнорируя подкол от нового друга. — Сейчас мы и накатим с тобой за знакомство.

Они заказали пиво, и, сделав пару глотков, немного оживились и закурили. Беседа потекла сама собой. Оказалось, что Давид был не столь религиозен, как ожидалось от студента ешивы. Он вырос в религиозной еврейской семье, где Тора и молитвы были основой всего. Но, проучившись пару лет и немного повзрослев, погружаясь все глубже в учение, он стал задавать вопросы, на которые традиционная религия не всегда могла дать ответы. Это привело его к агностицизму, а затем и к едва сдерживаемому атеизму, что, впрочем, он старательно скрывал от родителей.

— Ты понимаешь, Томаш, — сказал Давид, туша папиросу и отхлебывая пиво, — я уважаю наши традиции, Тору, всё, что вложили в меня с детства. Но чем больше я изучаю, тем больше понимаю, что многие наши тексты — это не более чем метафоры. Мне хочется верить в Бога, в смысл… но если этот смысл можно объяснить только через обряды, традиции и священные запреты, мне становится скучно.

Томаш, слушавший его, словно зачарованный, кивнул. Для него, выросшего в польской католической семье, где вера была неотъемлемой частью жизни, слова Давида звучали неожиданно и дерзко.

— А почему тебя тянет к иудаизму? — продолжил Давид, закуривая очередную папиросу.

Томаш задумался, прежде чем ответить.

— Наверное, это сочетание мудрости и мистики. Взгляни на тех же хасидов — это же почти философская наука, скрытая за внешней глупостью. Она как бы манит и отталкивает одновременно, предупреждая, что открывать её можно только тем, кто готов к этому. И я… не знаю, готов ли, но мне очень интересно.

Давид улыбнулся, понимая искренность Томаша. Хотя сам он относился к мистике со скептицизмом, ему нравилось, как горят глаза Томаша, когда тот говорит о своем интересе. Возможно, именно в этом разногласии, в этом столкновении веры и сомнения, и таилась суть их дружбы. Давид стал своего рода проводником для Томаша в еврейский мир, объясняя ему те детали традиций и культуры, которые не всегда могли быть очевидны для стороннего наблюдателя.

7

Совместные походы по питейным заведениям стали неотъемлемой частью жизни двух молодых людей из разных миров. Их разговоры не ограничивались мистикой и религией. Томаш и Давид обсуждали философию, политику, писателей — всё, что волновало их молодых, ищущих смысл в окружающем мире. Давид был тонким собеседником, с проницательным и острым умом, способным видеть суть вещей. Его любимым занятием было критиковать любую из идеологий, с которыми они сталкивались, начиная от марксизма, который становился всё популярнее среди молодёжи, и заканчивая сионизмом и сомнениями в собственной религией. Он подходил ко всему с точки зрения скептика, разрушающего стереотипы, в то время как Томаш был склонен к глубоким раздумьям и принятию иной точки зрения.

Однажды, когда они снова обсуждали религиозные книги, Томаш не сдержался и спросил:

— Давид, почему ты продолжаешь ходить в ешиву, если не веришь в то, чему тебя там учат?

Давид на мгновение замолчал, глядя в сторону.

— Это не так просто, — ответил он после паузы. — Во-первых, я всё же хочу понимать свои корни, культуру и традиции, даже если я не во всем с ними согласен. Во-вторых… возможно, где-то глубоко внутри меня всё ещё живёт надежда найти ответ на вопрос, который так и не даёт мне покоя. Понимаешь, иногда просто хочется верить.

Эти слова поразили Томаша. В них слышалась не столько потеря веры, сколько непрерывный поиск, жажда истины. Их дружба становилась всё крепче и крепче, построенная на взаимном уважении и готовности понимать друг друга. Томаш, благодаря Давиду, начал понимать не только еврейскую культуру, но и то, что вера — это не догма, а нечто куда более глубокое, словно неизведанный океан, скрывающий свои тайны. Давид открыл для Томаша мир еврейской философии и традиции, а Томаш вдохновил друга посмотреть на его собственную культуру иначе. Каждый из них оставался при своих взглядах, но их диалог и дружба сделали их более открытыми и свободными, и это стало тем мостом, который их объединял, несмотря на все различия.

8

Осенний вечер быстро наполнился густым, плотным сумраком, окутывая Вильно мягким туманом. Улицы, полные в дневное время, опустели, и только одинокие прохожие, погруженные в свои мысли, изредка попадались на пути Давида и Томаша. Друзья медленно шли вдоль узкой улочки в старом еврейском квартале, слушая, как под ногами хрустит гравий и отзываются гулким эхом их шаги. В воздухе пахло сырым деревом и дымом — знакомый аромат, будто напоминание о давних временах, о старых легендах и тайнах, укрытых где-то в тени Виленских переулков.

Давид был необычайно молчалив в тот вечер, что для него, обычно оживленного и саркастичного, было нетипично. Томаш чувствовал, что его друг был погружен в свои мысли, словно что-то долго вынашивал и готовился поделиться этим лишь при должной возможности. Они остановились у небольшого сквера, в котором всего пара скамеек, и, выбрав одну из них, сели, погружаясь в ночную тишину.

— Томаш, — наконец заговорил Давид, взглянув на него испытующе, — помнишь, я упоминал тебе о некоторых… личностях среди раввинов? О тех, кто занимается не только изучением Торы, но и более… таинственными исследованиями?

Томаш кивнул, насторожившись. Он давно знал, что Давид поддерживает знакомство с разными людьми из ешив и синагог. Среди них были как строгие знатоки Торы, так и те, кто, как и сам Давид, старался заглянуть за пределы религиозных норм, узнать больше о внутренней, скрытой силе еврейской мудрости. Однако Давид до сих пор не делился с ним конкретными историями, избегая прямых упоминаний о людях, с которыми у него были близкие отношения.

— Сегодня я расскажу тебе об одном раввине, — продолжил Давид, наклоняясь к Томашу и словно понизив голос, хотя вокруг не было ни души. — Его имя — Бен-Цион Липшиц. Он не похож на обычных учителей в ешивах, не соблюдает всех предписаний и далеко не ортодоксален в своем подходе. Вместо того чтобы сосредотачиваться на чистом исполнении религиозных обрядов, Бен-Цион посвятил себя каббале, причем не простой каббале, а её самым тёмным и древним аспектам, которые почти все остальные раввины считают запрещёнными.

— И чем же они так запрещены? — Томаш почувствовал легкий холодок на спине, хотя его сердце учащенно забилось от предвкушения.

— Каббала — это не только метафизика и символизм, как многим хочется думать, — ответил Давид, внимательно следя за реакцией друга. — Это нечто гораздо более сложное. Это путь к пониманию строения мира, тайны человеческой души и связи между материальным и духовным. Но древняя каббала, о которой я говорю, — она затрагивает вопросы власти, влияния на мир и даже… создания жизни.

— Жизни? — Томаш не мог скрыть удивления. — Ты хочешь сказать, что…

— Да, Томаш, именно так. Он ищет ответы на вопрос, как через изучение слов и букв, через знание структуры Творения можно не только понять, но и изменить мир. Я не знаю, веришь ли ты в это, но для Бен-Циона это не просто теории. Он уверен, что древние раввины знали способы изменять реальность, используя так называемые «имена Творца».

Глаза Томаша горели любопытством. Он слышал, конечно, об Именах Божьих и том, что некоторые из них могут быть настолько могущественны, что их произнесение — если знать правильный порядок и акцент — может изменить саму суть бытия. Но для него это всегда было легендой, чем-то, что передавалось скорее как старинные сказки, нежели практическое знание. А теперь он слышал, что кто-то в Вильно, прямо сейчас, изучает эти Имена и, возможно, применяет их на практике.

— Бен-Цион, — продолжал Давид, — он не просто изучает древние тексты, он пытается разобраться в них, интерпретируя слова и буквенные комбинации, которые, по его мнению, скрывают тайну мироздания. Я знаю, что он уже десятилетия посвящает себя этому. Но в отличие от прочих каббалистов, он не довольствуется символизмом или поэзией. Его интересует… действие, результаты. А именно, способы, которые позволяют человеку влиять на материальный мир.

— И ты считаешь, что у него может что-то получиться? — спросил Томаш, все еще не веря в серьезность ситуации. — Может, он просто... как бы это сказать... старый чудак, который решил искать чудеса там, где их нет?

— Если бы всё было так просто, я бы и не говорил с тобой об этом, — резко ответил Давид. — Бен-Цион — не чудак. Я видел, что он делает, Томаш. Видел, как он складывает слова и буквы, проводит время в полном уединении, погруженный в тексты, о которых многие слышат лишь краем уха. Он изучает «Сефер Йецира» и ищет в ней источник силы, способ изменить мир.

Томаш молчал, ошеломленный услышанным. Он никогда бы не подумал, что кто-то в их время действительно пытается прикоснуться к таким тайнам, которые, казалось, остались в прошлом, в эпоху легенд и суеверий. Он вспомнил, как на лекции профессор Шиманский говорил об этих древних текстах, но тогда это казалось просто увлекательной историей. Теперь же, услышав от Давида о реальных поисках, ему стало не по себе.

— Ты сам говорил с ним? — наконец спросил Томаш, чуть понизив голос.

— Да, — подтвердил Давид. — Он мне доверяет, хотя и не считает своим учеником. Иногда я просто слушаю его, пытаясь уловить хотя бы часть того, что он говорит. Он постоянно говорит о вещах, которые для большинства людей были бы безумием. Но когда я слушаю его, я ощущаю какую-то правоту в его словах, хотя и не могу до конца понять. И есть кое-что еще, Томаш… кое-что, о чем я долго не решался говорить тебе.

Томаш затаил дыхание, понимая, что сейчас услышит нечто важное.

— Бен-Цион, — медленно произнес Давид, словно выбирая слова, — верит, что ему удастся создать голема. Но не просто как чудовище из легенд, созданное для защиты. Он хочет создать существо, обладающее знанием, способное понять и постичь мир, как это делает человек.

Томаш едва мог осознать, что услышал. Легенды о големе, древнем глиняном защитнике евреев, были ему известны. Он читал о них, обсуждал на лекциях. Но представить себе, что кто-то в их время действительно пытается создать такое существо, казалось чем-то совершенно фантастическим.

— И ты веришь, что он сможет это сделать? — спросил он, чувствуя дрожь в голосе.

Давид опустил взгляд, словно не решался ответить.

— Я не знаю, Томаш. Не знаю, смогу ли я поверить, пока не увижу что-то своими глазами. Но я знаю одно: рав Бен-Цион — человек, который не успокоится, пока не дойдет до конца. И если он уверен, что это возможно, то… может быть, он знает больше, чем мы с тобой можем себе представить.

В эту ночь Томаш вернулся домой, терзаемый противоречивыми чувствами. Ему не давали покоя слова Давида, воспоминания о древних текстах и недавняя лекция о Пражском големе. Он осознал, что вся его жизнь, его привычный мир стремительно меняются.

9