Пролог

Люк

Осенний вечер незаметно прокрадывается внутрь через приоткрытое окно, а ветер по-хозяйски измеряет шагами небольшую прихожую. Пора тёплых свитеров всегда наступает в Нью-Йорке нагло и как-то запредельно быстро. Не успеваешь моргнуть, как она уже прогнала лето и собралась вломиться в дом. Но кто мы такие, чтобы ей противостоять? В такие дни только и остаётся повыше натянуть воротник и спрятать руки в карманах. Стоя перед зеркалом, я потуже затягиваю пояс на пальто и на всякий случай беру с собой перчатки.

Солнце то и дело ныряет за тучу, но Пятая авеню снова в ударе. Я торопливо перехожу оживлённую улицу, окружённую потускневшими аллеями Центрального парка, и направляюсь прямо к припаркованному такси. Ветер хлещет в лицо, раскидывая по сторонам мои кудри. Вообще-то я не планировал отпускать свои вьющиеся волосы, потому что их всегда сложно укладывать. Зато какой бывает результат! Друзья из университета давно говорили, что мне пора сменить имидж. Что ж, я рискнул — и не прогадал. Откуда близкие знают, как будет лучше? И почему мы прислушиваемся к ним так редко? Пока я складываю чемодан в багажник, начинает моросить. Улица как по щелчку пальцев покрывается разноцветными зонтиками. Ветер срывает с Центрального парка последние листья и уносит на юг, в сторону ближайшего Хилтона. Я запрыгиваю на заднее сидение, и мы берём курс на аэропорт.

Небоскрёбы Манхэттена нависают надо мной, словно скалы. Не то чтобы мне не нравилось в Нью-Йорке — просто этот город точно не для меня. Даже сквозь автомобильный гам и кричащую рекламу я слышу голос туманного Альбиона, исходящий из моего сердца. Краски Америки никогда не сотрут из памяти яблоневый сад, распускающийся с приходом весны, а ледяной океан не заменит журчащую реку, зовущую окунуться в знойный день. Хантингтон не старался казаться больше, выше или ярче — он был просто домом, таким же, как и много лет назад. Наверное, даже сейчас там цветут одуванчики и дует тёплый ветер. С первого взгляда может показаться, что это место без амбиций и молодёжи там делать нечего. Но Хантингтон на самом деле живёт в своём размеренном ритме... и даже так способен изменить чью-то жизнь.

— Ну и погодка, — бормочет водитель, когда вдалеке раздаётся раскат.

Я и сам когда-то терпеть не мог грозу. Что может быть хорошего в том, чтобы мокнуть под дождём? Но теперь, когда я оставил свои шестнадцать далеко позади, мне хочется заново встать под ливень, прокричать всему миру, что я ничего не боюсь, и заново влюбиться в Кэтрин, как тогда, много лет назад.

Кэтрин научила меня любить грозу. Она разорвала сковывающие меня цепи страха так легко, как будто это были нитки.

До встречи с Кэтрин я видел мир вокруг себя, а после — только в ней. Я закрываю глаза и в который раз начинаю вспоминать, с чего всё началось.

Глава 1

Кэтрин, пять лет назад

Мама учила меня, что успех любит тех, у кого всё схвачено. Бесконечные свидетельства её упорной работы в виде грамот и благодарностей заполонили наш дом, как саранча. Однако в личной жизни Вивиан всё далеко не так гладко, иначе наши фамилии бы однозначно совпадали. Меня всегда звали по фамилии Лонг, а маму — Гофман, но в нашей семье это никогда не обсуждалось, поэтому я не считала это чем-то из ряда вон выходящим. Я просто глупо улыбалась, когда взрослые растерянно переводили взгляд с мамы на меня и обратно. Как она любит говорить, всё сложилось наилучшим образом, но непонятно, для кого. Сейчас мне шестнадцать, и у меня всё по-прежнему. Каждый раз, когда фотограф называет меня по имени, я почти не задумываюсь об отце. Об отце, которого я никогда не знала. Я была глупой, но не настолько, чтобы думать, что его не существовало. Если была миссис Гофман, значит, был и мистер Гофман. И если мама не хотела ничего мне рассказывать, я должна была узнать всё сама. Любопытства мне было не занимать, поэтому я так загорелась этой идеей, что перерыла все ящики в поисках фотографий и даже нарисовала себе бороду чёрным фломастером, чтобы одним глазом посмотреть на папу в зеркале. Правда, мама не поддержала эту затею, так что уже через пять минут я натирала лицо мылом. Огонёк был потушен, но не навсегда.

Я знаю, что не навсегда.

— Мисс Лонг, улыбка! — рявкает фотограф.

Интересно, она вправду такая же, как у отца?

— Извините.

Вспышки следуют друг за другом в бешеном ритме, и мне приходится каждую секунду менять позу, но я ни разу не сбиваюсь. По крайней мере, ни разу с тех пор, как фотограф прикрикнул на меня.

Иногда кажется, что меня вечно будут заставлять перевоплощаться из волка в Красную Шапочку. И всё ради какого-то портфолио, которое откроют всего раз в середине лета! В лучшем случае вся эта многочасовая пытка окажется в дальнем ящике стола, если не в мусорном ведре. Я заметила, что всё чаще задаю себе один и тот же вопрос: действительно ли это жизнь, о которой мечтала я?

Стоя в дверном проёме, мама смотрит на меня так, будто это я пересыпала ей сахара в американо на прошлой неделе. Я старательно делаю вид, что не замечаю её, но сердце стучит предательски громко. В последний раз я видела маму довольной в день, когда она впервые привела меня на пробы — то есть около десяти лет назад. Это был первый и последний раз, когда я чувствовала, что она гордится мной по-настоящему, и это чувство было таким ярким и запоминающимся, что я была готова потратить годы, чтобы ощутить его вновь. Оно отпечаталось в моей голове, как вечное напоминание, что, несмотря на всю свою строгость, мама всё же умеет улыбаться. Что-то может заставить уголки её губ дрогнуть... Что-то, но не я. Я работала на эту улыбку всю сознательную жизнь, чтобы в первую очередь убедить себя, что я ей нужна. Но каждый раз, когда мне казалось, что мама меня похвалит, всё происходило с точностью до наоборот. И тихая тревога внутри никогда не даёт себя обмануть.

Даже после фотосессии тяжесть внутри не даёт набрать полную грудь. По-летнему горячий воздух на улице обжигает лёгкие: так бывает перед грозой, когда Хантингтон накрывает тучами. На черепичных крышах города уже лежит тень непогоды. Белый автомобиль приветливо сигналит с другого конца парковки, когда мама нажимает на кнопку. Из-за жары — а ещё лимонного ароматизатора, о чём я конечно же не говорю вслух — внутри почти нечем дышать. Пристегнувшись, я оставляю кофе в подстаканнике и утыкаюсь в окно, стараясь избегать маминого злобного взгляда.

— Ты работала не в полную силу, — говорит она, поворачивая ключ зажигания. Её тон заставляет меня не на шутку напрячься.

— По крайней мере, я старалась.

— Стараться уже недостаточно. Нужно быть лучше всех.

Мне хочется возразить, но я успеваю прикусить язык. Без толку доказывать, что я и так лучше всех, что есть и те, кто не проходил всего из-за одного жалкого критерия, и бла-бла-бла. Да, всё закончится именно этим глупым бла-бла-бла, заменившим бы маме весь ответ. Ведь пока я не свожу всех с ума, как Мэрилин Монро, мне есть, к чему стремиться. Иногда мне кажется, что она хочет, чтобы я и сама побыстрее свихнулась. Всю дорогу мама нервно барабанит пальцами по рулю, как будто пытаясь нащупать невидимую кнопку. От одного её взгляда мне хочется вжаться в кресло. Мы обе знаем, что я у неё на мушке. Я вытираю со лба проступивший пот и закрываю глаза. Когда мама злится, я готова провалиться сквозь землю. Я так и не научилась выслушивать критику с невозмутимостью, которая от меня требуется. И сколько бы я себя ни успокаивала, одна мысль о том, что мама снова мной недовольна, всё ещё причиняет боль. Ведь в первую очередь я для неё — коммерческий проект.

— Почему ты просто не можешь сделать то, что тебе говорят? — наконец, спрашивает она.

Потому что даже так ты найдёшь, к чему придраться.

— Чисто теоретически, — говорит Морис, виляя вилкой в воздухе. — Как ты смотришь на то, чтобы закатить вечеринку сегодня вечером?

Потягивая остывший кофе в школьном кафетерии, я представляю, как маме пришлось бы отменить все свои планы, чтобы подслушать этот разговор. «Вы чудесная пара», — сказала как-то она, когда заметила нас с Морисом вместе выходящими из школы; но я-то знала, что она могла точно так же сказать своим новым туфлям. Мы с Морисом познакомились несколько лет назад, когда его семья перебралась сюда из Манчестера. Хантингтон — небольшой городок на севере Англии, по сути — пригород Йорка; идеальное место для тех, кто устал от городской суеты и готов наслаждаться зелёной пустошью, простилающейся на мили вокруг. А зная, как Морис привык развлекаться на матчах в Манчестере, можно и вовсе подумать, что он считает Хантингтон захолустьем. Но на удивление Хантингтон с его размеренной жизнью пришёлся ему по вкусу. По крайней мере, Морис вносит в него столь напрашивающееся разнообразие. В первую очередь, все знают его как гостеприимного хозяина, и только во вторую — как перспективного выпускника старших классов. Хотя иногда кажется, что веселье так же противоестественно для Хантингтона, как и скука для Манчестера. Я не могу вспомнить ни дня, когда бы на нашей набережной было многолюдно или кто-то гулял по улицам после девяти. В это время можно только случайно наткнуться на службу, проходящую в центральном соборе — и, конечно, на дом Мориса, светящийся круглый год, как огромная лампочка.

— Как на изощрённый способ самоубийства, — говорю я, допивая остатки кофе.

— Даже слышать не хочу, — возражает Бет. Иногда мне кажется, что они с Морисом работают от батареек. — Когда ты в последний раз выходила из дома?

Правильнее будет спросить, когда я в последний раз там была. Иногда я пытаюсь прыгнуть выше головы, чтобы выиграть несколько выходных. Правда, когда мама замечает настрой, она обычно предлагает поработать ещё. Я собственноручно загоняю себя в ловушку, но лишь для того, чтобы после всего этого кошмара как следует отдохнуть. Правда, не всегда удаётся. Вообще-то никогда не удавалось.

— Мне осталось доработать совсем чуть-чуть, — продолжаю я. Бет закатывает глаза. — Завтрашняя фотосессия заключительная, понимаешь?

— Вообще-то нет. Ты говорила так же месяц назад. Один вечер с друзьями тебе не повредит.

— Бетти дело говорит, — соглашается Морис. Я смотрю на него круглыми глазами — я-то думала, что на этот раз он на моей стороне!

Бет никогда не была трудоголиком и уж тем более никогда не поддерживала мою модельную деятельность. Вообще-то ей жизненно необходимо веселиться двадцать четыре часа в сутки. Но дело не в том, что она ничего не понимает — как раз наоборот: мы познакомились на пробах много лет назад и даже какое-то время работали над одними проектами. Но Бет не из тех, кто готов ограничить себя в одном ради другого, тем более — весьма размытой перспективы. Я знала, что у Бет есть что-то, что напрочь отсутствует у меня, но никак не могла понять что. Она двигается по жизни наощупь, но каким-то образом всегда находит правильную дорогу.

— Собираемся у меня в шесть, — говорит Морис. — Или приходи раньше, если захочешь.

Несмотря на то, что дом Мориса сейчас — последнее место, где мне хочется оказаться после долгого дня, я не могу не задуматься о том, что было бы... чисто теоретически, если бы я всё же пришла. У мамы как раз должно найтись что-нибудь подходящее. Двадцать лет работы стилистом дают о себе знать ломящимися от вещей шкафами.

Бет кладёт руку мне на плечо.

— Мы просто хотим, чтобы ты немного расслабилась. И ещё мы по тебе соскучились, — как будто виновато добавляет она. — Но если у тебя другие планы, мы не будем настаивать.

— Я... подумаю.

После занятий я выхожу на улицу и радуюсь, что утренние тучи уплыли за горизонт, а над головой светит солнце. Частые дожди здесь не редкость, да и снег в начале мая никогда не бывает в диковинку. Конец же этой весны ознаменован по-настоящему летней погодой. Ребята помладше, все красные, гоняют мяч по школьному двору, с полей веет зеленью, а на небе ни облачка. Я замедляю шаг и позволяю ветру самому вести меня по улицам Хантингтона. Свежий воздух — вот моя батарейка. Мне достаточно побыть на улице несколько минут, чтобы прийти в себя. «Маленькая тусовка ещё никому не вредила», — напеваю я. Ферги, звучащая в моих наушниках, точно знает, что мне нужно. Что ж, может, это и вправду не такая уж и плохая идея? Я уже еле сдерживаюсь, чтобы не затанцевать. К тому же мамин шкаф, словно настоящий сундук с сокровищами, набит до отказа. Как только на глаза попадается нежно-голубое платье, я легко дёргаю его за край и влюбляюсь в белое кружево подола окончательно и бесповоротно. Часы обещают мне ещё немного времени, поэтому я решаю принять душ и немного накраситься. Вскоре на мне блестят бриллиантовые серёжки, а над глазами порхают чёрные ниточки ресниц.

Натянув кеды, я оглядываю дом. Телевизор молчит, кондиционер отключён, и лишь откуда-то из кухни доносится негромкое гудение холодильника. Щёлкнув выключателем, я выхожу на улицу, прямо в маленький зелёный сквер перед крыльцом — и оказываюсь на свободе.

Глядя на дом Мориса, стоящий настолько близко к берегу, что можно услышать рокотание стрекоз, я почему-то вспоминаю собственный дом. Несмотря на то, что они почти неотличимы со стороны, сравнение напрашивается само собой. Свет в окнах Мориса кажется более тёплым, уютным и гостеприимным. На него, словно мотыльки, несколько раз в год слетается вся молодёжь Хантингтона. Даже несмотря на суровость кирпичных стен, они кажутся лишь условной границей между домом и внешним миром. А может, всё дело в низком заборе, через который видно двор как на ладони? Изнутри доносятся весёлые голоса, хотя стрелка едва догнала шесть. Как ни странно, я чувствую себя здесь как дома больше, чем по собственному адресу, и это навевает тоску. Бэт и Морис поэтому пригласили меня на вечеринку? Неужели у меня на лице написано, как я нуждаюсь в смене обстановки? Когда я поднимаюсь на крыльцо, из распахнувшейся двери выбегает Бет, и меня обдаёт волной радостного смеха.

— Ты здесь! — вскрикивает она. — Прекрасно выглядишь! Пойдём! — Бет хватает меня за руку и тянет в гостиную. — Только не отставай. В такой толпе легко потеряться.