Усталость, голод и головная боль сделали своё дело. Лена поддалась порыву и вывалила на эту женщину всё своё недовольство:

– А вы, прошу прощения, кто? Сиделка? Делайте свою работу! Отведите меня, пожалуйста, к племяннице и на этот раз можно обойтись без профессиональных комментариев?

– Вы, без сомнения, должны отказаться от этого ребёнка! – убеждённо сказала Лидия Михална.

– Что?! – Лена и не знала, что у неё есть ещё силы на ярость, подобную той, что она испытала сейчас.

Эдак старая кошёлка лишит её наследства!

– Дамы! – вставил своё слово Букин, но этого никто не услышал.

– Я вас предупредила! – сказала психолог. – Но и здесь ей тоже не место – по закону её вообще нельзя запирать. А не запирать – нельзя! Поэтому, делайте, что хотите. Забирайте. Может я и "сиделка", да хоть старая дура, но помяни́те моё слово – вам это ещё аукнется. Вторая дверь налево. Вот ключ. Вернёте секретарше. А я ухожу! Так ей и передайте. Ноги моей здесь не будет, пока вы и этот ребёнок тут!

Она бросила пластиковую карточку Лене в ноги и быстрой скользящей походкой прошмыгнула мимо.

– Психичка! – бросила ей вслед Лена и нагнулась за картой.

Первый контакт с Настей, вопреки всем опасениям Лидии Михалны, прошёл без происшествий. Девочка с нехарактерными для её семьи чёрными волосами и не слишком подходящей ей стрижкой каре совсем не разговаривала, но и не проявляла ни малейших признаков беспокойства или желания кого-то разыграть. У неё было приятное круглое белое личико, высокий лоб и глубоко посаженные чёрные глаза. Уголки её рта были опущены, но морщинки между бровями придавали Насте насмешливый вид. Она встретила тётку какими-то слишком уж официальными объятиями и молча приняла участие во всей бумажной волоките. Всё это время девочка держалась рядом с Леной, отчего та испытала уже позабытое чувство ответственности за другого человека.

Ну, если всё и дальше будет складываться именно так, то жаловаться будет не на что, думала она.

Закончив с делами, они погрузились в такси (ещё не хватало заблудиться в метро!) и поехали на квартиру.

###

– Охренеть! Да тут полы с подогревом! – радость Букина была почти детской.

– И сколько она за них платила? Выключи!

– Дорогая моя, на улице собачий холод! – протестовал муж. – Ты приехала в свою новую квартиру! Больше не надо платить каждый месяц по двадцать пять тыщ! Я думаю, ты можешь позволить себе включить обогреватель!

– Я – могу, – сказала Лена.

– Да ну тя, – обиделся Букин и выключил обогрев.

В детстве комнату Насти занимали они с сестрой. Ни одной вещи из тех, что принадлежали им тогда, здесь не осталось. В квартире сделали капитальный ремонт, всё вокруг было таким современным и дорогим. Встроенная бытовая техника, роскошный чёрно-белый диван, мягкие и приятные ногам и глазу ковры, плазма в половину стены…

Вот, значит, как люди живут!

Детская теперь была поделена на два пространства. В дальней части комнаты стояла кровать и там же был Настин гардероб, а в ближней ко входу половине всё внимание к себе привлекал большой звукорежиссёрский стол с выдвигающимся из под крышки клавишами. По бокам от широкого монитора расположились на специальных полках две крупных колонки. Справа в столе была устроена стойка, в которую были вставлены один над другим различные приборы. Сзади болтались пучки проводов разного цвета и толщины. Лене вся конструкция напомнила какой-то старинный коммутатор.

– Так ты музыкант? – спросила она, глядя на это чудо инженерной мысли.

Настя кивнула и включила компьютер.

Лена слишком устала, чтобы говорить с девочкой на серьёзные темы. Но что-то сказать было надо.

– Ты понимаешь, что мы теперь семья?

Настя снова кивнула.

– Ты умеешь хотя бы писáть? Печатать?

В ответ на это девочка отвернулась, села в кресло и уставилась в экран загрузки. Лена продолжила свои попытки достучаться.

– Нам нужно будет как-то общаться, так?

Они встретились взглядами и… Ох… Лену без всяких причин пронзил обжигающий стыд. Какой позор! А что скажут другие? Да как же мне теперь быть?!!! Душа её рвалась наружу. Лене вдруг захотелось расцарапать себе грудь и, стеная, упасть на колени.

Всё это случилось за считанные мгновения. Стоило Насте отвернуться обратно к экрану, и чувство прошло так же быстро, как и наступило. Не осталось даже привкуса, одно только воспоминание.

"Да вроде бы и не такое уж сильное было чувство". Лена перекрестилась и сделала глубокий вдох. "Всего лишь недомогание на почве смены часовых поясов, – успокоила она себя. – Надо поспать, пока бес совсем не попутал".

Тем временем, Настя пропала в компьютере. Лена посчитала, что ребёнок достаточно занят, чтобы она наконец могла посвятить время себе. Пошатываясь, она пошла на выход, но вдруг услышала позади себя свист. Девочка держала перед собой наушники и, по всей видимости, звала её к компьютеру.

Лену возмутил этот способ обращения. Так дело не пойдёт. Это надо остановить сейчас же!

– Не надо мне свистеть, Настенька, хорошо? Я тебе не собачка.

Девочка в ответ хихикнула, а потом кивнула. Лена подошла к ней, взяла из её рук наушники и надела их. Настя нажала на пробел и на экране появилась Ольга. Худющая, измученная, с чёрными мешками под глазами.

– Привет, сестрёнка, – сказала она. – Знаю, выгляжу паршиво. Почти так же я себя и чувствую. Я не просила об этом всём. Я знаю, как ты переживаешь из-за того, что все эти вещи достались мне, но, поверь мне, другого выбора не было. Мы не могли впутывать тебя в это. Я не смогла бы объяснить. И никто бы не смог. Теперь же… Это всё твоё. Я больна, сестрёнка. Я тяжело больна и, если ты это смотришь, то я уже скорее всего… Мда. А пока это не произошло, я должна попросить тебя – присмотри, пожалуйста, за Настенькой. Она очень необычный ребёнок…, – на этом месте Лена фыркнула, – …и всё её существование тщательно спланировано. Чтобы у вас с ней всё было хорошо, нужно следовать простым инструкциям. Во-первых, всё должно происходить по графику. Расписание найдешь на журнальном столике в гостиной. Во-вторых, к ней будут приходить разные люди – педагоги и другие специалисты. Список имён на тумбочке в моей комнате. Никому из них не отказывай. Их работа оплачивается из фонда, которым я пока что заведую. Оттуда же будет оплачиваться коммуналка и ваше с Лёшей содержание – по сто пятьдесят тысяч в месяц на каждого, считая Настю, вплоть до её совершеннолетия. Таково моё завещание. В-третьих, корми её хорошо. Следи, чтобы она кушала только то, что можно, и пила лекарства вовремя. Список продуктов и расписание приёма препаратов найдешь на холодильнике. В-четвёртых, не смотри ей в глаза слишком долго. Тут объяснить трудно, сама поймёшь. В-пятых, просто не мешай ей. Будь ей другом, помогай ей. Не расстраивай её и не пытайся понять. Ей это совершенно не нужно, – говоря это, Ольга начала торопливо вытирать набежавшие слёзы. – Если ей что-то понадобится, педагоги тебе передадут. Потребностей у неё немного. Она любит гулять… И… Ох, пока сестрёнка, я больше не могу…

На этом видео обрывалось. Настя, дождавшись концовки, бесцеремонно сняла со своей тётки наушники, положила их на стол и занялась в компьютере чем-то своим, мгновенно и полностью потеряв интерес к окружающему миру.

Лена как во сне вышла из комнаты и первым делом включила обогрев полов. Букин был этому несказанно рад. Он лёг прямо на кафель и сказал:

– Ништяк… Есть хочешь? В душ пойдёшь? Или поспать?

– Нет, – сказала Лена, после чего поела, приняла душ и легла спать.

###

Ей снились странные вещи.

Она часть кристаллической решётки. Она заточена здесь с другими, оберегая что-то очень ценное. Они ни шагу не могут ступить сами по себе. Ходит только вся конструкция целиком: в едином порыве, слаженно и чётко.

Отсюда ей не видны все части кристаллического кокона; она видит только то, что находится в непосредственной близости.

Но она знает, что в центре есть нечто. Оно не мыслит себя без скорлупы, а оболочка и не может существовать без него. Они неразделимы, но отдельны.

Лена теряет себя, становясь всего лишь функцией, винтиком в чём-то более сложном и осознанном, чем она сама.

Ей не нравится это чувство. Она была готова мириться с собственной глупостью, но не могла позволить себе раствориться в чём-то, что будет ею пренебрегать.

Лена бунтует против тюрьмы, в которую угодила. Она ищет спасения в вере. Господь любит её, вот что на самом деле важно! Бог её создал и с тех пор следит за её жизнью и оберегает её ото зла. Он делает её существование целостным и наполняет её бытие смыслом и силой. Он делает её саму особенной и важной.

Зацепившись за эту мысль, Лена снова становится собой. Она выпадает из ансамбля заточённых в кристаллический плен песчинок, и просыпается от громких барабанных ритмов. Рядом безмятежно сопит Букин. Как он может спать при таком шуме?

Она посмотрела на настенные часы, но на них нет ни цифр, ни вообще каких-либо символов.

"Вот же чудо модное! Вроде бы семь часов… Утра? Вечера?"

Лена скинула с себя одеяло и, беззвучно бранясь, направилась в комнату Насти. Барабаны уже звучали так интенсивно, что казалось, будто они пляшут прямо у неё перед глазами.

"Эту дискотеку следует прекратить!"

Она дернула ручку двери, но увидела вовсе не то, чего ожидала. В комнате племянницы было темно и тихо. Компьютер совершенно точно выключен.

"Чертовщина какая-то!"

Лена перекрестилась, сделала несколько неуверенных шагов вглубь и увидела, как ребёнок мирно спит в своей кровати.

– Настя, – негромко позвала она, но девочка не отозвалась.

– Настя! – сказала она громче.

Никакого эффекта. Тогда она решила коснуться её. Вздрогнув, девочка развернулась к Лене и посмотрела ей прямо в глаза.

Как же стыдно! Как можно было так себя вести? Как я могла быть.... Такой?! Жадной, наглой, подлой…

Лена не способна оторваться от глаз своей племянницы. Её тело сотрясают бесшумные судороги. И снова звучат эти безумные барабаны!

Слёзы скапливаются в глазах, становится трудно дышать через нос, и она всхлипывает. Ей хочется убежать, залезть под кровать, спрятаться, лишь бы не пожирало это чувство отчуждения за содеянное! Но она не может.

"Я ведь ничего не сделала!" – в возмущении думает Лена, но это не работает. Стыд такой сильный, что сомневаться в нём нет никакой возможности.

Наоборот, стало ещё хуже. Лена начала винить себя за всю свою жизнь сразу. Куда ни плюнь – везде ошибка, провал или уродство. Это было невыносимое парализующее ощущение.

Тем временем чёрные глаза Насти пожирали и поглощали её, не оставляя ни единой лазейки для адекватной самооценки. Этот плен казался Лене в тысячу раз страшнее кристаллических пут, из которых она вырывалась во сне.

И тут она снова вспомнила о Боге, ведь именно мысль о Нём помогла ей буквально минуту назад. Подходящая молитва сама упала на язык. Этим словам её научил отец: