Отзывы на книги автора «Майя Кучерская»

Наметила себе для чтения совершенно другую книгу, но случайно нажала на "Тетю Мотю". Прочитала первые строки и пропала! Ощущение, что читаю повесть в "Юности" 80-х годов. Стилистика, тема — все как в журнале. А когда появилась история Семьи в письмах, я просто тихо всхлипывала от переполняющих меня чуйств! Но недолго... Где-то с середины повести началось что-то непонятное: появился какой-то надрыв в повествовании, налет какой-то дешевой театральности, когда все чувства наружу, рубаху на себе рвем, показушно рыдаем на публику, а смысла все меньше и меньше. И вот уже совсем неинтересно следить за любовным треугольником Марины-Коли-Миша, жаль потерянного и никому не нужного мальчика Тему-Теплого, а история большой и замечательной семьи превращается в нечто рваное, скомканное и блеклое. Жаль, очень-очень жаль! Я так надеялась, что Кучерская станет для меня ярким представителем женской современной прозы, но не получилось.
Четыре звезды поставила только за яркую первую часть.

Обожаю читать биографии, а особенно автобиографии. Автобиографии Короленко и Паустовского — чудо как хороши. Добралась я и до книги «Лесков: Прозёванный гений» Майи Кучерской.

Над ней писательница работала 12 лет. И это, увы, чувствуется. Роман пестрит ненужной и неинтересной информацией.

Так, мне было бы достаточно узнать, что Лесков происходит из рода священников, что его прадед и деды были попами. А отец Лескова отказался продолжить дело и был изгнан. Но Кучерская зачем-то рассказывает, сколько было детей у деда и их судьбы, в каких условиях учился отец, как умер брат отца, как звали мать отца и что это имя только недавно удалось установить. А добила она меня описанием своего визита в деревню, где был приход деда. Она рассказывает, как там сейчас живут люди. Вот только Лесков никогда не видел своего деда и в этой деревне не бывал. Но и этого ей показалось мало, она решила рассказать про соученика отца. Зачем?

Упоминая родственников, случайных знакомых, губернаторов, Кучерская постоянно переходит к  историям из их жизни. Это весьма утомительно. Во второй половине книги она ещё и досконально разбирает тексты Лескова. Спасибо, что хоть не все, а только самые значимые.

Стиль романа в итоге получился странным – художественные главы чередуются с энциклопедическими данными. При этом информацию о самом Лескове приходится буквально вылавливать среди тонны проходной.

Лесков, обращаясь ко Льву Толстому, как-то сказал: «Я был, есть и, кажется, буду всегда нетерпячим». Недоучившийся гимназист, незадачливый следователь, меткий журналист, талантливый писатель. Человек, который не умел дружить. И, судя по всему, не умел любить, хотя остро нуждался и в дружбе, и в любви, и поддержке.

Его слова, публицистические выступления, жизненная позиция зачастую совершенно расходились с делом. Он говорил о правах женщин, недопустимости избиения детей во время учёбы, выступал против домашнего насилия. А ещё Лесков подчёркивал: «нетерпимость к религиозным взглядам противоречит закону христианской любви».

При этом сам он бил первую жену «до синих плеч». Вторая ушла от него после почти 12 лет совместной жизни, как вспоминают близкие, от сумасшествия её спас сильный характер. Своего сына Лесков бил нещадно, унижал и отдал мальчика с тонкой душевной организацией на военное поприще.

Суворин 29 ноября 1861 года писал Михаилу Де-Пуле:
«Лесков уехал – оказался негодяем страшным, и мы его выжили».
Терпигорев говорил, что Лесков
«не может прикоснуться ни к одному человеку, не положив на него кусочек… дурно пахнущего вещества».
В своих книгах он нередко выводил приятелей и знакомых не в лучшем свете.

Лесков – противоречивая личность с непростой творческой судьбой. Его забитый, недолюбленный сын написал биографию отца и во многом благодаря его усилиям имя Лескова удалось отнять у забвения.

Лесков в своём завещании:
«Я знаю, что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений не заслуживаю. Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что я и сам себя порицал».

Меланхоличная, пронизанная ностальгией книга, где каждый рассказ хорош сам по себе, но вместе они образовывают нечто неразрывное, без четкого начала и конца, как проносящаяся лента воспоминаний. Основная тема — особенность детского восприятия, когда все чувства максимально оголены, искрят, как порванные провода, а мир — огромен и непознаваем. В обыденных предметах и явлениях таится неуловимое волшебство, простые радости заставляют чувствовать полное, почти разрывающее изнутри счастье. Но и страхи, печали, сомнения ощущаются с той же разрушительной полнотой, иногда невыносимо болезненной, оставляющей невидимые шрамы.

Книга поделена на две части — "О других" и "О себе". Первая половина наполнена рассказами, похожими на концентрат детских впечатлений. Многие из них не имеют явного последовательного сюжета, являются скорее воспоминаниями о чувствах, едва приправленными меткими яркими всполохами деталей. Немного путанные, сумбурные, нелинейные,с различной тематикой и различными временными рамками, которые зачастую довольно условны. Однако можно найти для себя что-то узнаваемое, что-то напоминающее о собственном детстве, что-то неуловимо общее для многих.

Вторая часть — воспоминания авторов. Здесь рассказы более последовательны и являются уже не наблюдением изнутри, а, вероятно, взглядом назад с высоты прожитых лет на то самое советское детство, на уже несуществующую страну и всё, что уже никогда не повторится. В каждом рассказе ощущаются нотки тоски по местам, которых лишил волшебства безжалостный поток времени, по людям, с которыми пути разошлись.

Да, какие-то рассказы зацепили чуть больше, какие-то — меньше, но выделять наиболее полюбившиеся не буду. Лучше всего они воспринимаются вместе, неделимыми пожелтевшими страницами старого альбома, хранящего так много светлого и грустного.

Зацепила книга. Её позиционируют как "историю о запретной любви", но это очень бедная характеристика. Сюжетно речь идёт о девушке, которая как какой-нибудь катион-анион, не может существовать сама по себе - ей обязательно надо возвести себе кумира и сразу же выстроить всю жизнь вокруг него. Во всё она бросается с обжигающим пылом, с головой и ногами уходя всё глубже и глубже.

Сначала таким смыслообразующим центром жизни становится университетский преподаватель, потом - церковный духовник. И чем дальше читаешь, тем отчётливее понимаешь, что это ей очень повезло: со всей оголтелой фанатичностью она могла кинуться и в деструктивную секту и там, обмирая от восторга, рожать детей лидеру или обвязываться взрывчаткой.

За периодами несущего на крыльях неофитства следуют жестокие спады и отказ от всего, что только что было смыслом и центром. Книга очень эмоциональная, нервная и звенящая как струна. Много интересных персонажей, атмосферности и неудобных разговоров о вере.

Кое-что, к счастью, малая часть, было мне лично знакомо и понятно - этот восторг от неофитских выросших крыльев, желание захапать этого нового мира побольше, эта тягостная апатия от осознания своей слабости, охлаждение, протест, стыд и вина... Знакомые качельки, с которых можно и нужно слезть, но не сразу понятно как.

Книгу я то слушала, то читала, возвращаясь в тексте на уже прослушанное, а в аудио - на уже прочитанное. Можно сказать, прочитала дважды за один раз. Интересное решение - в аудио диалоги за священника читает о. Алексей Уминский.

Мне понравилось.

Классный сборник рассказов (смотрю на обложку, и кажется, что невидимая рука с пистолетом целится мальчонке в голову, а самолёт пытается то ли спасти, то ли врезаться первым, хм).

Толстая и Пелевин, Улицкая и Макаревич, Прилепин и Водолазкин - такие все разные, но пишут про одно и то же: про детей, которые неизбежно становятся взрослыми.

Всем нам когда-то было пятнадцать лет. К несчастью, это очень быстро проходит.

Пространство детства — это затерянный город, затопленный стеклянной толщей времени, в нём можно плыть, осматривая залитые сумерками забытья проулки, пустыри — куда всё делось?

...всё происходящее на свете — и в этом преимущество детства — казалось мне естественным.

В рассказе Александра Терехова «За дармоедами» даже есть немного про мой родной Ростов-на-Дону (горьковатая правда):

Всё, что я знал про Ростов, — хищные, цепкие девушки и регулярно появляющиеся серийные маньяки-убийцы.

В одном из рассказов читаю про то, как бабушка говорила девочке: «В тебе дух противоречия», и меня тут же прошибает пот: моя покойная бабушка говорила мне то же самое, слово в слово. Андрея Макаревича в детстве испугала щука из «Емели», той же щуки боялся Андрей Аствацатуров. Всё смешалось в голове — проказы, комочки в манной каше, сбитые коленки и первая любовь. Всё это когда-то было, и будет повторяться в будущем. Поэтому старые-добрые три тега помогут не забыть.

На золотом крыльце сидели: #дача, #жадная соседка, #обманчивые сокровища детства

Любишь - не любишь: #няня-свинюшка, #змей подкроватный, #стихи повешенного дяди

Онтология детства: #звуки, #запахи, #предметы

Но-га: #изгой, #соблазн, #расплата

Белый квадрат: #прятки, #озорник Сашка, #горький лёд

Незрелые ягоды крыжовника: #калоша великоватая, #белый танец, #звонок

Тудой: #неравная любовь, #странные слова, #взросление

Жук: #скучные каникулы, #мало эфира, #первая любовь

На озере: #переезд, #колготочник на озере, #тоска по дому

Как исчезают люди: #малолетние хулиганы, #карлыши, #таинственная пропажа охранника

Плач по уехавшей учительнице рисования и черчения: #поток знания, #Олеандровна, #гладил по волосам

Завтраки 43-го года: #школьные булочки, #глюкоза, #вагон-ресторан

Во сне ты горько плакал: #малыш, #ротонда, #кувшинчик

За дармоедами: #португалия, #Израиль, #Валерик из Челябинска

Девочки и мальчики: #размышления, #битва полов, #спешка взросления

Бедный враг: #еврейская Пасха, #уголовщина, #встреча

До того, как: #из заморыша в пухлячка, #скульптуры из пластилина, #зависть

Шаровая молния: #слепые нарциссы, #проказы, #бег жизни

Падать больно: #шоколад для Маресьева, #чувствительность, #одуванчик и Дейзи

Пальто с хлястиком: #мама-директор, #канадская жвачка, #антропоцентризм

Вместо игрушек: #старичок медвежонок, #тетрадки с записями, #милые негры

Страхи и глупости: #приставания, #ранний эрос, #пугали Хиросимой

Город Кенигсберг, безработица в Америке и знаки препинания: #буква «М», #Job!, доцент в фитнес-зале

[комментарии к «Денискиным рассказам»]: #опровержение, #дворники и принцы, #Ваня Дыхов

Офицерский сын: #советская власть, #тройка по истории, #контузия отца

Счастливчик Степан Дугласович Дойл: #махинации в приюте, #Даг-младший, #из грязи в Америку

Какая смерть, когда такое солнце: #боязнь взрослых, #богомол, #колка дров

Лес: #дорога у монастырям, #баклажка с пивом, #заблудились

Совсем другое время: #совочек в песке, #девочки-белки, #отмотать время назад

A.S. Честно признаюсь, я не читала "Тупейного художника". И "Левша" для меня остался где-то в школе, а точнее, в мультике про блоху. Для меня Лесков - это прежде всего "Некуда" и "На ножах", а потом, возможно, "Захудалый род". Но - это так, лирическое отступление для понимания подхода к биографии.
Книга очень хороша, почти эталонное биографическое исследование, без передергиваний и крайностей. Чувствуется, что автор переработала огромное количество источников, при том что, в отличие от многих современных биографов, в простой пересказ прочитанного она ни разу не скатывается. Более того, несмотря на явную неприязнь к нигилистам и социал-демократам, автору очень долго удается удерживаться от антисоветчины, поскольку она явно осознает её неуместность в повествовании о писателе 19 века. Рассказ о личной жизни Лескова, который, мягко выражаясь, был крайне сложным и противоречивым человеком в отношениях с близкими, очень деликатен, автор упоминает практически все значимые факты и мнения по поводу, но предоставляет читателю право их толковать. Пожалуй, разве что история "сиротки Вари" остается незаконченной, желающим узнать ее судьбу придется погуглить.
Претензии к этой книге у меня есть, но они, если можно так сказать, на уровне вкусовщины, а потому здесь их упоминать не буду. Книгу рекомендую к прочтению всем, кто интересуется жизнью Лескова и/или его творчеством.

Почему роман о пути к Богу в аннотации называют «роман о запретной любви»? И почему женские духовные поиски всё-таки превращаются в love story?

В аннотации значится: «роман о запретной любви». Фраза-завлекалка — незатейливый образчик книжной коммерции. На самом деле книга о духовных поисках. О пути к Богу в начале 90-х, времени первых христиан новой России, когда духовная литература еще была самиздатовской и вчерашние атеисты передавали ее из рук в руки. Когда девушка после первого поцелуя в подъезде размышляет, не прелюбодеяние ли это — и вместе с тем покупает водку и никак не может бросить курить.

Роман исповедальный, студентка Аня — живая, ее обращение в христианство — не следование моде и не прихоть. Это было спасением на краю бездны: девушка пережила арзамасский ужас, подобно Толстому, ужас бессмысленности собственной жизни.

«Она всё это выучит, и что? Мировая культура повернется к ней не спиной, а вполоборота, пусть даже в профиль, в профиль — и что? Ну вырвет она, зубами, задницей, это мировое гражданство, а дальше, а потом?! Аспирантура, положим, даже преподавание, сосредоточенные занятия наукой, и это — жизнь?» 

«Отчаяние и какая-то непонятная, безадресная злоба поднимались и комкали душу, самое ужасное, что причин этому отчаянию и злобе не было никаких. Почему ей так грустно? Почему так гадко, тошно так? Она не знала, она не могла понять, снова и снова приходя все к тому же. Жизнь ее не имела ни малейшего смысла. Жизнь ее на фиг никому не была нужна». 

Вот только искала Бога, а нашла мужчину. Это она и есть, «запретная любовь» — к духовнику, монаху. Помимо сюжетной составляющей — а история напряженная, страстная, мне было интересно, почему дорога непременно сворачивает в эту сторону.

С точки зрения логики текста — понятно, любовная линия облегчает автору задачу раскрыть героям рты и сделать сильные диалоги, где отец Антоний говорит море важных вещей о Боге, о церкви, о понимании христианства, которые имеют право на существование и сами по себе. С посторонними людьми такими вещами не делятся. Цветаевское: «чтобы люди друг друга понимали, надо, чтобы они шли или лежали рядом».

А вот с точки зрения женской психологии? Что, написать роман о духовных поисках юной девы без закручивания романа с батюшкой — задача на сопротивление? Или это в принципе невозможно? Или писатель думает, что тогда никто читать не будет?

Блок об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной. А надо, как перед Богом». Так вот, у Ани увлечение филологией, которой она занимается, следует за влюбленностью в преподавателя — необычного, неотмирного, смерть которого и вгоняет ее в «арзамасский ужас». А воцерковление потом точно так же неотделимо от влюбленности в священника — тоже неотмирного и недоступного.

И ведь не в том печаль, что женщина не способна заниматься делом, не намешав туда пяти пудов любви! И не в самой любви, конечно. Ну влюбилась бы Анечка в ровесника Глеба, который и привел ее в церковь и сам был в нее влюблен — нет, игра всегда идет на повышение: в принципе нужно то, до чего не дотянуться. Вот что интересно в Ане — откуда в ней эта устремленность, что она означает или что маскирует.

Вспомним мадам Бовари: «А между тем разве мужчина не должен знать всё, быть всегда на высоте, не должен вызывать в женщине силу страсти, раскрывать перед ней всю сложность жизни, посвящать ее во все тайны бытия?» Такой мужчина нужен, и никакой другой.

Аню отделяют от Эммы более 130 лет, а ей всё так же не нужны равноправные отношения — ей нужен проводник в некий недоступный мир. И она смотрит на мужчину как на высшее существо и наделяет его этой ролью, независимо от его собственных желаний и возможностей. Фактически требует стать для нее личным богом-опекуном. Ей в голову не приходит, что она может и должна идти своим уникальным и трудным путем самостоятельно, своими ногами, думать своей головой (к чему ее, кстати, и призывал о. Антоний).

Бесконечно удручает это укорененное в женском сознании стремление «виснуть» на партнере, делать из него себе «старшего», сваливать на него ответственность и чуть ли не духовно паразитировать… а потом, ясное дело, во всем обвинять. Понятно, что этот паттерн укоренялся веками, но сколько же тогда нужно времени на «выдавливание из себя раба», на изменение ожиданий, что получить нечто главное в жизни, включая Бога и истину, можно только через мужчину — подход, который и 130 лет назад, в патриархальном обществе, не срабатывал и приводил к трагедии.

В этой истории нет виноватых, все старались быть правильными, срывались, ошибались, пытались исправиться. Но победили вековой стереотип, что главное в жизни женщины — это мужчина, «liuboff», и литературная романтическая традиция: героиня всё сверяется с «Онегиным» — похоже или нет. Аня поставила всю свою жизнь, будущее и настоящее, всю себя на одного человека. И проиграла.

О том, что всё это в героине не «показалось», говорит и ее слабый, какой-то фоновый интерес к учебе, работе, даже первым профессиональным успехам. 20-летняя девушка публикует в авторитетном толстом литературном журнале (а их тогда читали!) статью о поэзии Бродского, затем становится чуть ли не штатным обозревателем — и этот головокружительный успех совсем не кружит ей голову, почти не отражается на ее жизни? Не вызывает практически никаких мыслей — по сравнению с бесконечными беседами с «воображаемым другом»? С преподаванием и даже волонтерской помощью больным бабушкам — то же самое. Тема диплома не особо увлекает, учеба в аспирантуре тоже не захватывает.

Как-то всё комкается, блёкнет, выдыхается, становится необязательным, неинтересным, неглавным — а «главного» так и нет, потому что оно невозможно. Именно поэтому героиню так жаль в конце — не из-за того, что ее несбыточная мечта так по-сказочному и не сбылась, а потому что она всё скользила и скользила тенью мимо собственной жизни.

Порою нестерпимо хочется уйти в закат в одних тапках и с гитарой, чтобы обрести, наконец, свободу и душевный покой, но завтра к 8 утра на работу и нужно лечь пораньше, не забыв завести будильник. У одной женщины из рассказа Майи Кучерской тоже так, хочется уйти в космос, в подполье со стареющим другом наркоманом, но нет, какой там космос — муж, дети, дача, в конце концов.

Майя Кучерская — писатель взрослый со своим голосом и стилем. Одной из центральных тем её прозы является тема религии, хотя православным писателем Майя Александровна себя называть не любит. «Плач по уехавшей учительнице рисования» — очень необычный сборник рассказов. Да, каждая история самостоятельна и самобытна, но звучат и переливаются они только вместе, словно бусинки одного яркого хипповского ожерелья. Сборник начинается обрывками афоризмов и предподъездных сплетен: «Один человек был сумасшедший». — «Ну и что? Сейчас все — сумасшедшие». — «И то правда». После чего Кучерская переходит к религиозно-бытовым и декоративно-романтическим рассказам, один из которых (история девочки, остро нуждающейся в любви и внимании) и дал название книге.

Любовь. Она повсюду. В воздухе, в словах, в нас, на каждой странице сборника, в каждом из четырнадцати рассказов, даже если кажется, что он и не про любовь вовсе. Как же не про любовь? Все на свете про любовь. Жизнь наша про любовь.

Катастрофически не хватает слов, чтобы рассказать. Воздуха не хватает, слёз. Так «плач» или «плачь» всё-таки? Плачь, читая.

Случайная цитата: Мария Олеандровна, я не могу жить в «нет»! Потому что жить в «нет» невозможно. Это клетка — «нет», в ней нужно стоять по стойке «смирно!». Навытяжку. Рук не раскинуть, не обнять никого. Где сквозняк, где блаженный ветер, что откроет дверь и отпустит? Я хочу «да». Да! Но кому мне теперь сказать его, кому мне сказать мое «да»?

Перед нами сборник эссе разных авторов, которых связывает одно – московское детство. Все авторы в разное время родились в Москве и, как я поняла, специально для этого проекта записали свои воспоминания о городе своего детства, а точнее – о конкретных районах, улицах, домах, которые в детстве составляли целый мир.

Так из кусочков складывается неполная карта Москвы. Дополняется она чудесными иллюстрациями – акварелями Алены Дергилевой. Пожалуй, именно иллюстрации понравились мне больше всего. На них Москва – абсолютно непарадная и очень живая. Каждый рисунок – сценка из жизни города, в которой не только красивые старинные стены или резные двери, но и яркие вывески, которые завтра сменятся другими, куда-то спешащие люди в характерных или странных нарядах, снежные сугробы, какой-то мусор, который еще не успели убрать, уличные коты, автомобили. И в каждой иллюстрации есть какая-то история, какая-то суета, кто-то торопится, кто-то просто занят своим делом – в общем, есть жизнь, очень московская жизнь.

Что же касается текста, эссе получились разными. Это непростой жанр, я думаю, сложнее обычного рассказа. Нужно рассказать о городе и о своем детстве, не опираясь на сюжет или обычную композицию рассказа, но рассказать интересно для незнакомых людей. Одни авторы с задачей хорошо справились, других читать было трудновато из-за специфического стиля, третьи и вовсе сбились на какие-то бессвязные перечисления знаменитых людей, которые жили с ними в одном доме, а также своих родственников и соседей, перемежая родню сетованиями о том, что солнце раньше было ярче. Лучшие эссе получились у тех авторов, которые отвлеклись от полуабстрактных воспоминаний и не пытались объять необъятное, а вспомнили какой-то характерный случай, ритуал, явление, соответствующее эпохе. Например, горячие бублики с маслом у Драгунского или поход с отцом в баню у Гаврилова.

Вообще у сборника есть общее настроение, внутренняя связь, и это хорошо. Но с моим мировоззрением это связующее звено как раз совсем не совпадает. Практически у всех авторов звучит мысль, что Москва уже не та, Москву уничтожают, город теряет индивидуальность, и так далее и тому подобное. Мне как раз кажется, что в последнее время Москва преображается в лучшую сторону – есть, разумеется, и минусы, причем серьезные, но в целом вот такое позитивное ощущение. И более того, мне никогда не были понятны стремления сохранить в неприкосновенности каждый дом и каждый камень, рядом с которым когда-то стоял, например, А.С. Пушкин в течение пяти минут. Город живет, меняется, обновляется, в нем должно быть место как наследию, так и наследникам. Иначе он развалится и превратится в пыль.

Сборник в целом неплохой, хоть и не все эссе я бы назвала удачными, но видимо, я не попадаю в аудиторию, которой он адресован. Мне видится скорее читатель старше меня, который не будет пытаться узнать о старой Москве, а скорее мысленно дополнит сборник собственными воспоминаниями и чувством ностальгии.

Испытывая интерес к биографическому и мемуарному жанру в литературе, сложно было пройти мимо этой книги, которая, к тому-же рассказывает о писателе, чья личность и творчество редко становились темой для исследования.

Судя по авторскому вступлению, данный труд стал результатом многолетнего исследования, работы с архивными источниками и по крупицам восстановления жизненного и творческого пути Николая Семёновича , являющегося одним из самобытных русских писателей.

Получилась вполне добротная, но чересчур подробная книга, перегруженная информацией, особенно по части литературных трудов русского классика. Тут автор не стала особо себя ограничивать и блеснула своими талантами по части филологических исследований. Теперь можно и не читать романы самого Николая Семёновича .

По сути, во всей книге очень много самой современной писательницы, её видения и осмысления литературных трудов классика, его мыслей в тот или иной период времени, весьма некорректное сравнение Санкт-Петербурга и Киева и их жителей, отчего изрядно увеличивается объём написанного, но влияет на впечатления от оного.
В связи с этим, навряд ли могу особо рекомендовать, даже любителям жанра, если только почитателям творчества русского классика, желающим углубиться в анализ его произведений и почерпнуть толику сведений о его жизненном пути.