– Как бы не так, – заявила она. – Если даже среди этих и есть благородные, то совсем не много. Столько их и в ковчеге не уместилось бы.

Благородные или нет, они везли знамена, расшитые крестами так обильно, что те не висели, а торчали, как плащи, которые надевают поверх доспехов, или как шеи надменных дам.

Одна группа везла настоящие кресты, наспех сколоченные из толстых жердей и неструганых лесин. В небе ярко сияло солнце, но некоторые всадники держали шесты с болтающимися на них фонарями. Все это выглядело довольно странно, но самой яркой особенностью чужеземцев был цвет их лиц. Сливово-розоватые физиономии говорили о том, что их обладатели не привыкли к солнцу и здоровый загар им неведом. Некоторые всадники выглядели ужасно бледными, как будто их напудрили мукой или даже намазали известкой.

Странным казалось и их молчание. Посадите пару наших мужчин на лошадей, и они тотчас же примутся орать друг на друга, ругаться или по меньшей мере хохотать, то и дело гикая на своих скакунов. А здесь тысячи людей проехали мимо, не проронив ни слова, сопровождаемые лишь цоканьем копыт и шлепками конского навоза – единственными звуками, подтверждающими реальность происходящего.

Всадники направлялись к Безье, – к нам они явно не собирались, – и никто из них даже не поздоровался, так что нам оставалось лишь поскорее забыть о них. Кому-то, может, это и показалось бы странным, а мы, живя у моста, давно привыкли видеть самых разных людей. Батюшка частенько повторял: «Если не любишь людей, то лучше сменить местожительство». Кроме того, крестоносцы ехали не так уж близко – на расстоянии полета стрелы от нас, да и матушка приложила все усилия, чтобы не дать нам возможности обращать на них внимание.

Я не знаю, пытались ли подбежавшие мальчишки заговаривать с кем-нибудь из конных или пеших воинов, а если да, то были ли поддержаны их попытки.

Войско – чудо преходящее. Само оно может и задержаться, а очарование его быстротечно – к чудесам мы все привыкаем в мгновение ока. Вода же, напротив, всегда привлекает мальчишек, а особенно если течет из-под моста, где поток можно перегородить и устроить запруду. Их от воды и за уши не оттащишь, а когда попросишь этих сорванцов вымыть в ней руки или выбить о мокрый камень постельное белье, они умчатся далеко-далеко и не остановятся, пока не встретят другой водоем. Так вышло и на этот раз – вода одержала победу. Я не шлепнулась с Нано и десяти раз, а они уже вернулись обратно все как один и стали плескаться, словно никаких крестоносцев и не существовало. Один из мальчишек подошел к нам. Глядя на матушку, он смущенно переминался с ноги на ногу и накручивал на палец прядь волос, пока не привлек, наконец-то, внимание батюшки. Он был совершенно голым – как и все маленькие мальчики, – чего мама терпеть не могла.

– В воду свалилась гадюка, – выкрикнул он. – И ее едят форели.

Змеи и вправду ползают иногда по дну заводи, а форель готова сожрать что ни попадя, но о таком я сроду не слышала.

– Кому-то не повезет, – проворчал батюшка. Мельники помешаны на предзнаменованиях, а их семьи приучают себя не обращать на это внимания.

– Так, значит, змей едят? – Матушка повернулась к сорванцу. – Смотри, как бы они эту штучку твою не отъели.

Она не любила мужчин – ни больших, ни маленьких – и часто повторяла, что пройдет много лет, прежде чем девочка вырастет и превратится в женщину. Парни же взрослеют в мгновение ока, а еще меньше времени им требуется на то, чтобы уничтожить плоды трудов Господа нашего с помощью одной из тех штуковин – болтающихся спереди и изначально, по ее мнению, предназначенных для предсказания погоды, – которая есть у каждого из них. «Господу нашему всемогущему в этом отношении следовало бы положиться на пчел и водоросли, – говаривала она мне по вечерам. – Именно по ним большинство людей и предсказывает погоду. А он зачем-то изобрел эту дурацкую штуковину, которая и сама-то безмозглая, и хозяину своему не дает толком соображать. Женщины, к счастью, устроены по-другому, – обычно продолжала она. – Честь им за это и хвала, иначе мир никогда не нашел бы выхода из райских кущ – Змей пожрал бы нас всех до того, как кто-нибудь умудрился отыскать ключ».

Моя матушка так запугала мальчишку, что он прикрылся ладошкой, однако его штучка вовсе не хотела быть прикрытой, и тогда он спрятал в ладонях лицо. Спас сорванца громкий барабанный бой и стук посохов, доносившийся со стороны моста.

Мальчишки вновь сорвались с места и умчались. Через мост шло целое полчище пеших воинов. На наш взгляд, шествие это продолжалось несколько часов, – во всяком случае, оно успело опостылеть мальчишкам настолько, что они вернулись назад. В тот день по нашему мосту протопало такое количество людей, которое в другое время не прошло бы и за сотню лет. Мост наверняка рухнул бы под их тяжестью, если бы не был построен великанами и не поддерживался всеобщими молитвами и тем молоком, что мы оставляли эльфам.

– Если бы я получил по четверти грота^[4] за каждую пару ног, прошедшую сегодня мимо нас, я смог бы откупить море у Господа Бога, – сказал батюшка.

– Море принадлежит дьяволу, – заметила матушка.

Это – та самая чушь, которую обычно изрекают ее родственнички и из-за которой, как сказал бы любой рифмоплет, они скоро попадут в беду.

– Я купил бы море у того, кто им владеет, – настаивал батюшка.

Мы оба мыслили трезво, предпочитая надежную реальность мыльным пузырям фантазий, а реальность как раз и грохотала по нашему мосту, грозя сдуть его ко всем чертям своими рожками, криками через сложенные рупором ладони и лишенными мелодичности трубами.

– Мне больше понравился первый отряд, – заявила матушка. – Эти воины вели себя тихо, как в церкви, что и подобает крестоносцам.

– Первый отряд просто-напросто трусил, – пояснил батюшка. – Сперва я думал, что северяне всегда такие, а теперь считаю, что они изрядно нервничали и держались неуверенно, боясь, как бы их отсюда не погнали. Воины второго отряда шагали посмелее, потому что, во-первых, считают себя великолепным войском – и я бы подтвердил это каждому, кто смыслит в подобных делах, – а во-вторых, как ни крути, перед ними – первый отряд, и это явно прибавило им уверенности.

Какое-то время ни один солдат не появлялся в поле зрения, лишь изредка нет-нет да покажется одинокий всадник. Через мост шли только пилигримы и «сорокадневники». Батюшка сказал, что они прибыли сюда вовсе не сражаться, а просто провести свои сорок дней вместе с крестоносцами, срезать пару кошельков, сломать несколько замков и таким образом получить папское благословение.

– Сброд какой, – презрительно заметила матушка.

– Да, я что-то не вижу у них котлов, – согласился батюшка, – и шатров тоже.

– Нет и никаких жеребцов в юбках, – вмешалась я, – не говоря уже о всадниках на дамских седлах.

Упоминание о котлах навело нас на мысль, что пора бы пойти поесть супа на кухне, – Нано уже давно отправился обедать, – но вся эта суматоха, на которую матушка запрещала смотреть, не давала нам уйти.

Мы, несомненно, оказались бы в безопасности, уехав на пару лет в горы – в замок матушкиных родственников. Там я, наверное, могла бы вырасти невинной и мягкосердечной и не прославиться впоследствии делами, которыми, несмотря на их необходимость, лучше было бы вообще не заниматься.

Тем утром каждое дело отнимало у нас гораздо больше времени, чем обычно. Несмотря на это, я хочу описать все как можно подробнее, ибо столь жуткие события происходят не часто. Я пытаюсь припомнить, беспокоило ли кого-нибудь из нас появление всех этих вооруженных белокожих чужестранцев, и не могу утверждать, что это было так. Странным казалось лишь то, что крестоносцы упорно отказывались здороваться со встречными. Они проезжали городок, и мы так и не дождались ни приветствий, ни криков, ни гиканья, и все это несмотря на непрекращающийся рев их труб. Ни один из пилигримов и паломников не благословил нас, и никто не выразил желания познакомиться с моим батюшкой, который прославился на всю округу не только как борец, но и как человек огромных размеров. Длина его ремня уж точно являлась одним из чудес света. Жители Безье ни о чем другом и говорить не могли, особенно когда приходило время менять старый ремень на новый, подлиннее. Они опасались, что вскорости любая коровья шкура будет слишком коротка для того, чтобы вырезать ему ремень. Мы не сомневались, что предводители любого отряда чужестранцев захотят познакомиться с таким замечательным человеком и увидеть все своими глазами, не говоря уже о том, чтобы послушать мою матушку, которая тоже являлась чудом в своем роде, по крайней мере для тех, кто надеялся, что она когда-нибудь замолчит.

– Ты уверен, что они здесь только затем, чтобы поразить нас своими манерами? – Матушка повернулась к батюшке. – А вдруг причина в чем-то ином, и ты можешь случайно задеть их по незнанию?

– Это крестовый поход, – вмешалась я. – Они прибыли, чтобы принести нам свет христианства.

– У нас его и так больше чем достаточно, – возразила матушка.

– Они шли сюда для того, чтобы король Парижский смог уладить ссору с графом Тулузским, – подсказал батюшка. – А папа таким образом расквитался бы за убийство своего легата. Но раз уж это крестовый поход, графу пришлось принимать в нем участие, так что теперь они намерены воевать с Транкавелями.

– Граф Тулузский не может воевать с нами, Транкавелями, он – наш родственник.

– Только лишь по браку. А ты вообще жена мельника и никому теперь не родня.

Иногда батюшка делал вид, что мы – семейка мучителей и палачей.

– И очень близкий родственник, – настаивала матушка.

– А может, они пришли, чтобы взять землю своими хреновинами? – Мое предположение обращалось к батюшке.

За сообразительность я получила такую затрещину, что последнее слово и с губ-то толком не сорвалось, а уже растаяло в воздухе. Память о затрещине я бережно храню и по сей день, она – последнее, что досталось мне от матушки.

Конные крестоносцы все еще скакали, а лучше сказать – грохотали через наш мост, весь он оказался заваленным кучами навоза, над которыми вился пар. Я видела, что навоз, как соус с тарелки, сползает с моста прямо в нашу реку. Слава богу, он не мог просочиться ниже брода, по крайней мере до той поры, пока не пройдут дожди. Мне было очень жаль тех, кто шел через мост пешком.

Совет, состоявшийся накануне вечером, принял весьма мудрое решение, в противном случае только очень храбрый человек отважился бы собирать с пилигримов и воинов по одному пенни с подковы, зная, что отплатить ему могут совсем другой монетой.

При виде текущего в реку навоза я почувствовала сухость в горле и неодолимое желание напиться впрок. Неудивительно – ведь после первой же грозы вся вода будет испорчена, и мне придется, по батюшкиному примеру, пить только вино. Я остановилась и набрала в ладони воды. Сладкая на вкус, она напоминала оливки.

– Не пей оттуда, – крикнула мне матушка, – мальчишки туда делают!

– И не они одни, – услышала я батюшку, – благодаря чему вращается колесо мельницы.

– Попей с камня, выше по течению.

– С него-то они как раз и безобразничают.

Мы совсем забыли про мальчишек. Минуту назад их видели здесь, а в следующую они исчезли – то ли умчались искать еду, то ли еще раз взглянуть на крестоносцев. Возможно, я просто фантазирую, но мне не хотелось думать ни об этом, ни о той чуши, которую несли сейчас мои родители, ведь наша заводь – такая чистая, а если уж ребятишки и наделают в нее, то это все равно не сравнить с тем, что Господь делает с небес в ветреный денечек, – так что я пила, наслаждаясь свежестью воды.

Я задержалась у заводи на несколько минут, присев и делая вид, что разглядываю рыб, а на самом деле любуясь отражением своего лица. Я зачерпывала его ладошкой, превращая в пузырьки и рябь, а потом наблюдала за тем, как оно появляется вновь. Я любила свое лицо и находила его красивым, возможно, потому, что рассмотреть его мне удавалось лишь в такие редкие моменты. Матушка считала, что молодым девушкам зеркала ни к чему. Она заявляла, что я могу заплетать волосы и на ощупь, а батюшке оно и вовсе без надобности, потому что его черная шевелюра сплошь вилась, если не считать лысину, появившуюся из-за того, что он бодался с быками на ярмарке. Так вот, я пила воду из речки и видела в нашей запруде белокурую девушку, через которую просвечивали камни, туда-сюда носились рыбки, и, должна сказать, вид ее заворожил меня. Я вглядывалась в свое отражение до тех пор, пока оно вдруг не исчезло. Вода потемнела, и сперва мне показалось, что просто солнце зашло за тучу.

Оглянувшись, я увидела за собой вооруженного всадника, который неслышно проехал по сочной траве заливного луга. За ним шагах в пятидесяти ехали на лошадях другие воины, – стук копыт заглушил звуки, доносившиеся со стороны моста.

На том берегу появились еще какие-то всадники, рыщущие вокруг городка и явно рассчитывающие поживиться чем-нибудь съестным или просто поразвлечься. Сначала они мельком увидели стайку голых сорванцов, потом заметили и нас. Они узрели дом и женское белье, развешанное вокруг, услышали вопли мальчишек, голоса которых были еще совсем девчачьими. Неудивительно, что мальчишки помчались прочь, а всадники рванулись вперед. Теперь они по воде, аки посуху, переходили Эро, осторожно ступая один за другим по батюшкиной плотине.

Я не успела броситься к матушке, – первый всадник спрыгнул с лошади, ухватил меня за руку и понес какую-то тарабарщину, которую я от страха и разобрать-то не могла. Мне показалось, что это их предводитель. Его голос я бы назвала французским, – это примерно то же самое, что и английский, а другими словами – голос чужеземца. Лицо его взмокло от пота. Я довольно быстро научилась распознавать происходящих от древних франков французов, их дружков-англичан и ирландцев нормандского происхождения (все они одним миром мазаны) по их потным красным рожам и тому, как паршиво они переносят солнце. Их отличительной чертой являлась также скорость, с которой они норовили запустить лапы под мою одежду. Я вызывала подобные желания у большинства мужчин, но они не пытались осуществить их до того, как выпьют по несколько кружек вина, а тем более в присутствии моих родителей.

– Ты – аппетитная молодая женщина, – часто говорила матушка, – и глупо забывать об этом. Если когда-нибудь мужчина схватит тебя так, как я и объяснять не хочу, тебе останется только одно – лягаться и кричать. Не вздумай пищать, визжать или голосить, не паникуй и не трепыхайся. Не забывай, чья ты дочь, – лягайся и кричи с достоинством.

Полагаю, что я кричала и, смею заявить, с достоинством, но он так крепко вцепился в меня, что с моих губ не слетело ни единого звука. Лягаться мне не пришлось – выскользнуть из его потных рук оказалось проще, и я побежала разыскивать матушку. Ее уже окружили мужчины и лошади, но матушка преисполнилась решимости избавиться от них, поскольку терпеть не могла скотину в любом обличье. Батюшку тоже окружили. Должна сказать, что я гордилась матушкой.

– Я – Мелизанда де Транкавель, – твердо сказала она. – Мелизанда из рода Транкавелей. Это – моя дочь. Это – мой муж.

Моя матушка приберегала свою фамилию именно для таких случаев, а оставила ее не то из-за упрямства, не то по настоянию деда, – мне это доподлинно неизвестно. Я тоже имела право выбора, но взять матушкину фамилию было бы нечестно по отношению к батюшке, а взять батюшкину – просто глупо. Как говорила матушка, «у торговцев и крестьян нет фамилий. Они заводят детей, и дети их – просто бесфамильные сорванцы». Таким образом, из уважения к батюшкиной мельнице я приняла фамилию Сен-Тибери, а полностью мое имя звучало так: Перроннель де Сен-Тибери. Дедушка пришел в восторг. Некоторые утверждали, что именно этот восторг свел его в могилу раньше времени и явился причиной того, что дядюшка Крепен уселся на змей. Правда, еще одна семья носила фамилию Сен-Тибери, но дедушка твердо заявил: «Если они против, то пусть разговаривают с Транкавелями». Семье этой так и не довелось выразить свое мнение по данному вопросу, поскольку прославилась я отнюдь не под своей фамилией и даже не под фамилий Транкавель.

Вопрос о том, действительно ли дедушку убил выбор имени, сделанный матушкой и мной, имеет чисто академический характер, – для нас он тоже оказался смертельным.

А сейчас матушка постепенно теряла терпение. Подходило время обеда, а таких людей, как крестоносцы, в дом не приглашают, из каких бы далей они ни прибыли. Она гордилась своим происхождением, и народ попроще даже на лужайку не пускала, – а чужестранцы вели себя как мальчишки в заводи, совершенно не сдерживаясь: сплошная толкотня, похотливые взгляды и хохот.

Матушке пришлось сделать еще одну попытку.

– Меня зовут Мелизанда Транкавель, – произнесла она. – Вы знаете о высоком происхождении моей семьи и знаете, какое положение я занимаю в обществе. Вот моя дочь Перроннель, а вот мой супруг.

Человек, так неприятно поразивший меня – явно предводитель отряда, но не из тех, кто лезет вперед, отстает напоказ или держится особняком, – не счел нужным представиться, что весьма задело матушку.

– Имущество Транкавелей конфискуется, – заявил он. – Это приказ, подтвержденный печатью короля Филиппа.

Матушка задохнулась от неожиданности, и прежде чем она пришла в себя, чужеземец продолжил:

– А что касается ваших причудливых имен, милые дамы, то могу вам сообщить, что у меня есть тетка по имени Мелизанда и сестра по имени Перроннель, и я наградил ребенком и ту и другую.

Его люди заржали и стали повторять его слова, как это делают все мужчины.

Батюшке удалось сдержаться, ведь перебранка не способствует ни покупке зерна, ни тем более продаже муки.