Глава 5. Хранитель тишины

Мириам не появилась на следующий день. Не было её и на второй… Никаких вестей и записок под дверью. Впервые за долгое время тишина в моей квартире казалась нарушенной. Тишина, которую я так тщательно поддерживал, глубокий покой, который был моим самым ценным достоянием, стал тонким и хрупким. Это было похоже на маленькое, мерцающее пламя свечи перед лицом урагана, и надвигающаяся буря, казалось, намеревалась погасить её. Темнеющий дневной свет, который обычно смягчал очертания моего мира, теперь растягивал тени мебели в длинные скелетные пальцы, простиравшиеся по паркетному полу. Моё кресло, обычно оплот комфорта, казалось притаившимся в мраке, громоздким, незнакомым силуэтом. Мир снаружи растворялся в бурлящем хаосе воды и ветра, и впервые этот хаос казался не столько далёким зрелищем, сколько личным оскорблением.

Дождь передумал. То, что началось как задумчивое журчание, мягкое и ритмичное, которое служило нежной фоновой музыкой для многих визитов Мириам, теперь с нарастающей яростью обрушилось на город. Небо, которое большую часть дня было спокойным серым полотном, превратилось в сине—чёрное, как синяк. Ливень больше не был философским размышлением; он превратился в яростную тираду. Он стучал по большим окнам квартиры. Каждая капля была крошечным, настойчивым кулаком, требующим входа, требующим внимания. Ветер, новый и бурный участник дневной драмы, выл в карнизах, издавая печальный, пронзительный звук, который, казалось, проникал сквозь сам раствор старого здания.

Я стоял у окна, как обычно наблюдая за дождём, но моё внимание было сосредоточено не на его замысловатых узорах, не на том, как он превращал улицы в ленты отражённого неона. Мой взгляд был острым, тревожным и с механической регулярностью метался к безыскусственному циферблату часов на дальней стене. Стрелки, резко выделяющиеся чёрным цветом на кремовом фоне, казалось, двигались с мучительной вялостью, но при этом рассказывали историю нарастающего беспокойства. Четыре часа. Потом четверть часа. Теперь, что казалось невозможным, было уже почти пять. Мириам всё не было. Я сидел у окна, чувствуя, как внутри растёт глухая тревога.

Это была мелочь, незначительное отклонение от негласного графика, но оно казалось сейсмическим потрясением для хрупкой экосистемы наших совместных послеобеденных встреч. Наш ритм, сложившийся за несколько дождливых дней, был таким же предсказуемым и утешительным, как когда—то был сам дождь. Она приходила, мягко, почти задумчиво стучала в дверь, маленькая влажная фигурка у моей двери, и тишина окутывала её, приветствуя. Мы существовали в состоянии параллельного одиночества: она со своими салфетками и ручками, я со своими книгами и мыслями. Её присутствие стало неотъемлемой частью моего молчания, изящной ноткой, которая делала тишину богаче и глубже. Её отсутствие теперь не было отсутствием вовсе; оно было само по себе присутствием, громкой, кричащей пустотой, в которой отзывалось чувство, которое я не испытывал добровольно уже много лет: беспокойство. Острая, отцовская боль, которая казалась совершенно чуждой в тщательно изолированных покоях моего сердца.

Капли уже не рисовали узоры на стекле – они били, разрываясь в белую пену. Ветер стонал в щелях оконной рамы, заставляя стекло дрожать. Комната дышала напряжением, и каждая тень, казалось, была готова ожить.

Я поднялся, прошёл по комнате. Старые половицы, чей тихий скрип обычно успокаивал меня, как мурлыканье кошки, теперь стонали под моими ногами, и каждый звук был острым восклицанием моего собственного беспокойства. Я был человеком, построившим свою жизнь на фундаменте эмоциональной отстранённости, крепости одиночества, призванной выдержать непредсказуемые натиски человеческих связей.

У меня была дочь, быстро взрослеющая, живущая своей жизнью на другом конце планеты, и моя любовь к ней была устоявшейся, отдаленной вещью, созвездием, которое я мог наблюдать издалека, но больше не мог направлять. Это новое чувство, эта непосредственная и инстинктивная забота о маленькой девочке, которая, по сути, была мне чужой – была трещиной в стенах моей крепости.

Мои шаги привели меня к низкому кофейному столику, эпицентру тихой деятельности Мириам. Он был покрыт её творениями, галереей маленьких, глубоких истин, изображенных на тонкой бумаге. Мои глаза пробежались по коллекции – рисунок птицы с человеческими глазами, лестница, уходящая в облака, чашка, переполненная звёздами. Я наклонился, мои пальцы на мгновение задержались, прежде чем взять одну конкретную салфетку. Это была та, которую она называла своим «компасом». В центре был маленький, нечёткий круг, от которого исходили четыре колеблющиеся линии, каждая из которых указывала на нарисованную от руки сторону света. Но вместо «Север», «Юг», «Восток» и «Запад» Мириам написала своим аккуратным, слегка неровным почерком: «Надежда». «Страх». «Любовь». «Одиночество».

Пальцем я провёл по слову страх. Чернила были чуть размазаны, как будто сама капля дождя коснулась бумаги. Как выглядел страх для ребёнка, который мог выразить человеческое состояние на кусочке папиросной бумаги? Был ли это монстр под кроватью или что—то более аморфное, более взрослое? Был ли это звук «шума» из другой комнаты? Беспокойство в моей груди сжималось, обвиваясь, как холодная змея. Я стал хранителем её тишины, и в её отсутствие я не справлялся со своими обязанностями. Буря снаружи казалась насмешкой над ним, физическим проявлением тревог, от которых она сбежала. Я не заметил, как во мне родилось ощущение, что в мире что-то нарушено – невидимая связь, тонкая нить между мной и теми маленькими руками, которые рисовали этот компас.

Напряжение в комнате стало физической сущностью, давлением на мои барабанные перепонки, тяжестью на моих плечах. Ветер завыл особенно сильным порывом, заставляя окно в раме дребезжать со звуком, похожим на стук зубов. И в мгновении затишья, в тот момент, когда я уже решил выйти, раздался стук. Не мягкий, не задумчивый. Этот стук был резкий, отчаянный. Несколько быстрых ударов подряд. Я замер, чувствуя, как сердце выбивает тот же ритм.

Это было неистовое, ритмичное стучание, серия сильных, резких ударов по дереву. Это был звук бури, которая больше не довольствовалась буйством снаружи и наконец нашла его дверь.

Я почти автоматически поставил чашку на подоконник. Секунда – и я уже на пороге открываю дверь, уверенный, что увижу её. Но это была не Мириам.

Женщина, стоящая в тусклом свете лестничной лампы имела красивые азиатские черты лица, подчёркнутую линию челюсти и небольшие ямочки на щеках. На мгновение мой разум пытался осмыслить этот образ, соотнести его с нежным призраком девочки, которую я ожидал увидеть. Это была не она. На пороге стояла взрослая женщина моего возраста. Её глаза были зеленоватого оттенка, скорее цвета хаки. Она удивитильно напоминала мне мать моей собственной дочери. Высокая и стройная, широкие бёдра подчёркнуто выделялись на границе с её тонкой талией, ростом примерно чуть выше ста семидесяти сантиметров. В её чертах безошибочно угадывалось родство: та же миндалевидная форма глаз, та же нота в выражении лица, как будто в нём жили две половины одной мелодии. Но у этой мелодии было слишком много пауз. Волосы, собранные в небрежный пучок, пальцы, нервно перебирающие ремешок сумки. Эта женщина была в чём—то и её полной противоположностью, воплощением безумной энергии и дикого, необузданного страха. Сейчас она стояла промокшей до нитки, но не лёгкой влагой ребёнка, который задержался под дождём, а жестокой сыростью человека, который боролся с бурей и проиграл. Дождевая вода капала с концов её тёмных волос до плеч, прилипая к бокам лица. Она стекала ручейками по щекам, смешиваясь с тем, что, возможно, были слёзы. Её одежда, простая блузка и темные брюки, прилипла к телу, и она дрожала, хотя я не мог понять, от холода или от страха.

– Простите, – сказала она тихо. Голос был неуверенным, с надломом. – Моя дочь… – пауза. – Мириам. Она здесь?

Имя прозвучало как выстрел. Я моргнул, и время будто растянулось. Слова не сразу нашли дорогу.

– Я… я Джесси, – сказала она наконец. – Мать Мириам.

Я почувствовал, как внутри поднимается то странное, древнее чувство – когда чужая боль мгновенно находит отклик в твоей. Мой взгляд встретился с её, и был потрясён ярким интеллектом, который горел в её глазах, в данный момент борясь с волной чистой, неподдельной паники. У неё были тонкие азиатские черты лица, и я уловил, отстранённой частью своего мозга, эту деталь, которая каким—то образом делала эфирную природу Мириам более приземленной, более реальной. Но моё внимание привлекло выражение её глаз. Это был первобытный взгляд родителя, потерявшего своего ребёнка. Ужас, настолько глубокий, что затмевал всё остальное.

Её первые слова были как задыхающийся, почти обвиняющий вздох, слова, вырывавшиеся на волне отчаяния.

Женщина смотрела не прямо, а чуть в сторону, за моё плечо, будто решиться на взгляд в глаза стоило ей усилий. Её тон был резким, с оттенком подозрения матери, столкнувшейся с незнакомым мужчиной, которого её ребёнок тайно посещал. Это была естественная реакция, паническая реакция испуганного родителя. Я почувствовал приступ защитной реакции, но она мгновенно угасла под грубой искренностью её страха. Я увидел не обвинителя, а соратника по беспокойству. Моё собственное беспокойство, которое было бесформенным, бурлящим чувством, теперь обрело фокус. Я не был одинок в своих опасениях.

Я начал говорить тихо и ровно, стараясь успокоить её бурные эмоции.

– Нет, – сказал я, и это простое слово было наполнено общим смыслом. – Я тоже ждал её и уже начал беспокоиться.

Честность в моём голосе, простая, не приукрашенная правда его собственной озабоченности, подействовала как бальзам. Я увидел, как её острые, сжавшиеся плечи почти незаметно смягчились. Подозрение в её глазах не исчезло, но оно было смягчено отблеском удивления и замешательства. Она пришла, готовая к конфронтации, а вместо этого нашла союзника.

– Я запретила ей приходить сюда, когда узнала. Пару дней она даже плакала, когда я не отпустила её из дома. Но думала, что она опять меня ослушалась!

Я задумался. Она даже не подозревала, что её дочь плакала от невозможности обсудить и сделать выбор подарка для неё самой, её горячо любимой матери, которая сейчас неосознанно лишила её возможности к детскому жесту проявления своей искренней любви. Её скорее обижало её беспомощное положение, в котором она оказалась, готовя сюрприз для своей мамы, и о котором ей не могла поведать, чтобы обосновать свой визит. Ведь сюрприз бы уже не был сюрпризом! Она плакала, потому что ощущала беспомощность, оказавшись в заложниках у такой ситуации.

Порой мы бываем несправедливо жестоки к нашим детям и их начинаниям, недооцениваем их инициативность и не делаем скидку на их большое сердце. Стараясь своей строгостью привить им порядок и благоразумие мы тем самым убиваем в них творчество, инициативу и бескрайнюю веру в добро.

Да, мир жесток… Но не лучше ли, чтоб дети узнали о его жестокости как можно позже, успев сохранить года тёплых воспоминаний о своём радостном и беззаботном детстве? Они всегда успеют повзрослеть и стать серьёзными. В мире слишком много серьёзных вещей, о которых им предстоит в будущем думать – не стоит их к ним приближать.

– Извините, что она, бывает, Вас беспокоит, – прервала мои размышления её мать.

– Её присутствие тут не вызывает у меня беспокойств. С недавних пор меня больше настораживает её отсутствие.