Обратный путь в приемный покой слился в один сплошной фон боли и тревоги. Ее снова поставили у стены, теперь уже рядом с парнем, у которого была перевязана вся грудная клетка, и он тяжело, со свистом дышал. Вера закрыла глаза, пытаясь отгородиться. Но звуки проникали сквозь веки: плач ребенка, резкий голос врача: "Группа крови срочно!", лязг металла, чей-то сдавленный стон: "Боже, за что?".

Каждая минута тянулась как час. Каждая секунда – вечность, в которой там, наверху, в реанимации, решалась судьба ее вселенной. Она представляла Тёму маленьким, беззащитным, привязанным к страшным аппаратам, среди чужих людей. Ему страшно. Он зовет маму. А ее нет. Вина, острая и жгучая, как раскаленный нож, вонзалась глубже с каждым ударом сердца. Она ослабила хватку. Она отвела взгляд. Всего на секунду. На одну, ничтожную, роковую секунду.

– Морозова Вера Викторовна? – Резкий голос медсестры заставил ее вздрогнуть. – Вас переводят в травматологическое отделение, в предоперационную. Собирайтесь.

"Собирайтесь". Абсурдное слово. У нее не было ничего, кроме порванной, залитой кровью и грязью одежды, которую уже сменили на больничный халат, и холодного оранжевого самолетика в кулаке.

(09:45:18. Предоперационная. Ожидание в Пустоте.)

Предоперационная была островком относительного спокойствия в море больничного ада. Небольшая комната с несколькими койками, отделенными ширмами. Здесь пахло более интенсивно антисептиком и… ожиданием. Вера лежала на одной из коек. На ноге – временная шина, боль притупилась после очередного укола, но не исчезла, пульсируя глухим напоминанием. Врач-травматолог, немолодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, осмотрел снимки на светящемся экране.

– Да, – вздохнул он. – Закрытый оскольчатый перелом средней трети бедренной кости. Сопоставить и зафиксировать можно только оперативно. Будем ставить пластину. Операция несложная, но необходимая. Согласны?

Вера кивнула, не глядя на него. Ее взгляд блуждал по потолку. Операция? Какая разница. Пусть режут. Пусть пилят кость. Ничто не могло сравниться с болью, разрывающей ее изнутри. Главная операция шла на третьем этаже, и она не знала ее исхода.

– Ваш сын… – врач положил снимки на стол, его голос стал тише, осторожнее. – Я звонил в реанимацию. Он все еще там. Борются. Но… ситуация крайне тяжелая. Очень.

"Борются". Это слово должно было дать надежду. Но оно звучало как приговор. Как признание, что шансов почти нет. Вера сжала самолетик. Пластик казался единственно реальным в этом плывущем мире.

– Я… я должна быть там… – прошептала она, голос предательски дрожал. – Когда операция? Долго?

– Час-полтора на саму операцию, плюс выход из наркоза, – объяснил врач. – Быстрее не получится. Ваше состояние тоже требует срочного вмешательства. Вы же понимаете?

Она понимала. Она понимала, что снова выбирают не его. Сначала телефон, теперь ее сломанная нога. Всегда что-то важнее Тёмы. Она его предает снова и снова. Слезы, горячие и беспомощные, снова потекли по вискам, впитываясь в подушку.

– Пожалуйста… – она повернула к нему лицо, искаженное горем и болью. – Узнавайте… звоните… каждую минуту… Пожалуйста… Если… если что-то… скажите мне сразу… Не прячьте…

Врач сжал ее плечо. Кратко, по-отечески.

– Постараюсь. Держитесь, мать. Сейчас анестезиолог подойдет. Вам нужно успокоиться.

Успокоиться. Как? Как успокоиться, зная, что твой ребенок умирает в одиночестве этажом выше, и ты не можешь даже держать его за руку? Как успокоиться с осознанием, что это ты виновата? Что твоя секунда невнимательности стоила ему… всего?

Анестезиолог, молодая женщина с короткими стрижеными волосами и быстрыми движениями, появилась как по расписанию. Она задала стандартные вопросы об аллергиях, хронических болезнях. Вера отвечала монотонно, автоматически. Единственное, что она просила – узнать о сыне. Анестезиолог кивнула, записала имя Тёмы на своем планшете рядом с именем Веры. Маленькая деталь, которая почему-то вызвала новый приступ слез.

– Сейчас введу легкий седативный препарат, – сказала анестезиолог, наполняя шприц. – Поможет расслабиться перед наркозом.

Игла уколола в вену. Прохладная волна разлилась по руке. Мир начал терять резкость. Звуки стали приглушенными, далекими. Тревога, паника, острая боль – все это отступило, уступив место тяжелой, ватной апатии. Но чувство вины никуда не делось. Оно стало глубже, темнее, как тень, накрывающая все. "Я крепко держусь, мам! Я же капитан!" Его голосок прозвучал в затуманивающемся сознании, ясно и пронзительно. Она сжала самолетик в последний раз перед тем, как сознание начало плыть. Прости, капитан. Мама прости…

(10:30:47. Операционная. Сон без Спасения.)

Наркоз не принес забвения. Она не спала. Она проваливалась в тяжелые, обрывочные кошмары, пронизанные чувством падения и ужаса.

Она бежит по серому, пыльному коридору. Стены обуглены. Впереди мелькает ярко-синий рюкзак с красной ракетой. "Тёма!" – кричит она, но звука нет. Рюкзак удаляется. Она бежит быстрее, но нога не слушается, она падает, падает в бездонную черную лужу, которая пахнет медью и смертью. Из лужи поднимаются руки – маленькие, с липкими от сыра пальчиками. Хватают ее. "Мама, почему ты отпустила?"

Она стоит на краю пропасти. Внизу бушует огненный шар. Андрей Петрович в белом халате врача держит ее за руку. "Пунктуальность – основа профессионализма, Вера Викторовна", – говорит он и разжимает пальцы. Она падает в пламя. Видит внизу Тёму, который тянет к ней ручки. Она не может дотянуться. Всегда не хватает одной секунды… одной миллиметра…

Она в их спальне. Солнечная полоса на полу. Тёма подбегает к кровати, но вместо улыбки на его лице – маска ужаса. "Мама, больно!" – кричит он, и из-под его желтой футболки с ракетой расползается черно-красное пятно. Оно растет, заливает пол, кровать, ее…

Она приходила в себя на мгновения, слыша приглушенные голоса, лязг инструментов, ощущая далекие толчки где-то в своем теле, но не чувствуя боли. Потом снова погружалась в кошмар. Самолетик был зажат в ее руке даже под стерильной простыней. Холодный. Безжизненный. Единственная константа в этом аду.

(12:15:03. Послеоперационная палата. Возвращение в Ад.)

Первое осознанное ощучение – боль. Глубокая, ноющая, всепоглощающая боль в бедре. Потом – сухость во рту, першение в горле от трубки. И… тишина. Относительная. Гул больницы был фоном, но здесь, в полутемной послеоперационной палате на несколько коек, было тише. Она открыла глаза. Белый потолок. Капельница. Шина на ноге под одеялом. И леденящее чувство пустоты.

Память вернулась лавиной. Взрыв. Синий рюкзак. Черно-красная лужа. Серебристое одеяло. Реанимация. "Крайне малы шансы…" Слова врача ударили с новой силой. Она повернула голову, преодолевая слабость и боль. Рядом на тумбочке лежал оранжевый самолетик. Кто-то аккуратно положил его туда.

– Тёма… – хрипло прошептала она. Голос был чужим. – Как… Тёма?

Медсестра, дежурившая в палате, молодая девушка с усталым лицом, подошла к ней.

– Очнулись? Не пытайтесь резко двигаться. Как себя чувствуете? Боль сильная?

– Сын… – Вера схватила ее за руку, слабо, но с отчаянной силой. – Мой сын… Артем Морозов… Реанимация… Детская… Как он?

Медсестра на мгновение замерла. Ее глаза избегали прямого взгляда. В них мелькнуло то самое, что Вера видела у всех – сочувствие и тяжелая правда.

– Я… я не в курсе конкретно, – сказала она осторожно. – Я постоперационная. Но… спрошу. Доктор скоро обойдет. Он знает. Постарайтесь успокоиться. Вам нельзя волноваться после наркоза.

"Не в курсе". "Спрошу". "Доктор знает". Это были слова-уходы. Слова, за которыми скрывалось худшее. Вера отпустила руку медсестры. Бессилие накрыло ее с новой силой. Она не могла встать. Не могла пойти. Не могла даже закричать. Она была прикована к койке болью и аппаратурой, пока там, наверху…

Медсестра ушла, пообещав узнать. Минуты превратились в пытку. Вера смотрела на самолетик. Вспоминала, как Тёма радостно размахивал им в прихожей: "Я возьму самолетик нового капитана! Ты не забыла?" Она не забыла. Она купила. Он взял. И этот самолетик пережил его. Абсурд. Чудовищная, несправедливая шутка.

(12:40:55. Приговор.)

Шаги. Несколько пар. Тяжелые, неспешные. Они остановились у ее койки. Вера медленно подняла глаза. Хирург, который оперировал ее, анестезиолог и… незнакомый мужчина лет пятидесяти в белом халате поверх зеленой хирургической одежды. У него было строгое, утомленное лицо, глубокие морщины вокруг глаз и скорбный, невероятно усталый взгляд. Он держал планшет, но не смотрел в него. Он смотрел на Веру. И в его взгляде не было ничего, кроме бездонной печали и окончательности.

Время остановилось. Шум больницы, стоны соседей по палате, тиканье часов – все исчезло. Остался только этот взгляд и ледяное предчувствие в ее груди, сжимающее сердце в тисках.

Хирург заговорил первым, голосом, пытающимся быть спокойным:

– Вера Викторовна, операция прошла успешно. Пластина установлена. Все стабильно. Это доктор Калинин, заведующий отделением детской реанимации. Он… хотел поговорить с вами.

Доктор Калинин сделал шаг вперед. Он не протягивал руку. Не улыбался. Он просто стоял, как памятник скорби.

– Вера Викторовна, – его голос был низким, глуховатым, но очень четким. Каждое слово падало, как камень. – Я должен сообщить вам… Ваш сын, Артем Алексеевич Морозов… Несмотря на все предпринятые реанимационные мероприятия и попытки стабилизировать его состояние… К сожалению… Он скончался пятнадцать минут назад.

Слова не были неожиданными. Она ждала их. Знала. Чувствовала каждой клеткой. Но когда они прозвучали вслух, оформленные в четкую, неопровержимую фразу, с ними пришла не боль, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Как будто в ее центре, в самой сердцевине, взорвалась вторая бомба, оставив после себя безвоздушное пространство, вакуум, где не могло существовать ни звука, ни света, ни чувств.

Она не закричала. Не зарыдала. Она просто перестала дышать. Мир вокруг потерял все цвета, став черно-белым и плоским, как декорация. Она видела лица врачей – хирурга с гримасой сочувствия, анестезиолога, отвернувшейся, доктора Калинина с его вечными глазами. Но они были как картинки. Без смысла.

– Причиной, – продолжал доктор Калинин, его голос звучал где-то очень далеко, сквозь толстый слой ваты, – стала несовместимая с жизнью политравма. Массивные повреждения внутренних органов, некупируемое внутреннее кровотечение, необратимые повреждения головного мозга… Мы боролись до конца. Но… шансов не было. Практически с момента поступления. Простите.

"Простите". Кому? Ему? Тёме? Или ей? За то, что не спасли? Но они не виноваты. Виновата она. Только она. Она отпустила руку.

Она почувствовала, как что-то горячее капнуло ей на руку. Слеза? Она не осознавала плача. Ее тело жило своей жизнью. Глаза смотрели в одну точку на одеяле. Доктор Калинин что-то еще говорил – про то, что тело… про необходимость оформления… про то, что приедет психолог… Слова пролетали мимо, не задерживаясь. Единственное, что она услышала:

– …вы сможете с ним попрощаться позже. Когда будете в состоянии. Его… переведут в патологоанатомическое отделение.

"Попробовать". "С ним". "Патологоанатомическое". Эти слова наконец пробили броню шока. Физическая волна тошноты подкатила к горлу. Она резко наклонилась над краем койки, но рвать было нечем. Только сухие, мучительные спазмы.

– Вера Викторовна! – встревожился хирург. – Сестра, противорвотное!

Она отмахнулась слабым движением. Отвернулась к стене. Уткнулась лицом в подушку. Не для того, чтобы плакать. Чтобы спрятаться. Чтобы исчезнуть. Чтобы этот мир перестал существовать. В кулаке, сжатом до боли, был оранжевый самолетик. Холодный. Мертвый. Как его капитан.

Врачи постояли еще минуту, что-то тихо сказав медсестре, и ушли. Их шаги затихли. В палате снова было относительно тихо. Только прерывистое дыхание соседки и гул вентиляции. Вера лежала неподвижно. Слезы текли молча, безостановочно, пропитывая подушку. Но внутри не было плача. Был вой. Немой, разрывающий душу вой в абсолютной пустоте, где раньше билось ее солнце. Тёмы больше не было. Навсегда.

(13:30:10. Палата. Приезд Алексея. Другой Ад.)

Время потеряло смысл. Она не знала, сколько пролежала так – минуту или час. Боль в ноге вернулась, но была лишь слабым эхом того, что творилось внутри. Медсестра ввела ей обезболивающее и успокоительное. Действие препаратов создавало ощущение отстраненности, будто она наблюдала за происходящим со стороны. За тем, как ее перевезли в обычную двухместную палату в травматологическом отделении. За тем, как мимо проносили каталку с другим пациентом. За тем, как медсестра поправляла ей подушку и ставила воду на тумбочку. Рядом с водой лежал самолетик.

Дверь палаты резко открылась. На пороге стоял он. Алексей.

Он выглядел как после долгого, изматывающего перелета – помятая рубашка, тени под глазами, волосы в беспорядке. Но это была лишь внешняя оболочка. Его лицо… Оно было искажено таким шоком, такой первобытной болью и вопрошающим ужасом, что Вера впервые за все это время по-настоящему увидела кого-то кроме своего горя.

– Вера… – его голос был хриплым, сдавленным. Он сделал шаг внутрь, шатаясь, как пьяный. Его взгляд метнулся с ее загипсованной ноги, перебинтованных рук, синяков на лице – на ее глаза. И в них он прочел все. Без слов. Без объяснений. Конец.

– Где… – он начал и замолчал, глотнув воздух. – Где Тёма? Мне… Мне позвонили из больницы… Сказали, что вы обе здесь… Что… что взрыв… Где он, Вера? Где мой сын?!

Последние слова сорвались на крик. Он подбежал к койке, схватил ее за плечи, не замечая, как она вскрикнула от боли. Его пальцы впились в ее кожу.

– Говори! Где Тёма?! – Его глаза, обычно такие спокойные, серые и надежные, были дикими, полными слепого животного страха.

Вера смотрела на него. Видела его боль, его надежду (такую тщетную!), его требование ответа. И она не могла вымолвить слова. Горло сжал спазм. Она лишь покачала головой. Медленно. Словно в замедленной съемке. И слезы снова потекли по ее щекам. Молча. Это было страшнее любых слов.

Понимание, медленное и неотвратимое, как ледник, сползло по его лицу. Надежда погасла, сменившись неверием, затем отрицанием, а потом… адской пустотой, зеркальной ее собственной.

– Нет… – прошептал он, ослабевая хватку. Его руки опустились. Он отступил на шаг, покачиваясь. – Нет… Не может быть… Ты… Ты лжешь! Где он?! ОТВЕЧАЙ!

– Алексей… – хрипло выдохнула она. – Он… Его не… – Она не могла произнести это слово. – В реанимации… Он… не выжил…

Он замер. Весь его мир рухнул в одно мгновение. Он стоял посреди палаты, огромный и вдруг такой беспомощный, как сломанное дерево. Потом его тело содрогнулось от первого, глухого, звериного стона. Он закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Стон перешел в рыдания – громкие, безутешные, полные такой же бездонной боли и отчаяния, какие терзали ее. Он плакал как ребенок, которого лишили самого главного.