Роман Лю Э составил новый этап в изображении китайского чиновничества, как по сравнению с произведением У Цзинцзы «Неофициальная история чиновничества», так и по сравнению с «Нашим чиновничеством» Ли Баоцзя, написанным почти одновременно с романом Лю Э. Писатель обратился к изображению глубинных и невидимых процессов, рождаемых бюрократической системой, – процессов отупения и нравственного очерствения человека, а иногда и превращения его в жестокого сатрапа. «Все предыдущие романы вскрывали лишь преступления и жестокость продажных чиновников, а „Путешествие Лао Цаня“ кладет начало разоблачению низостей чиновников „справедливых“^[1]. Продажные чиновники ненавистны всем, и все хорошо знают это. Но „чистые“ чиновники особенно омерзительны, и тем не менее многие этого не понимают. Мне кажется, взяточники сами знают о своих пороках и не осмеливаются открыто отрицать их, а „справедливые“ чиновники считают, что они бескорыстны, что им ничего не надо, а в действительности они всесильны. Только что отвергнув мелкую подачку, они по пустяковому поводу убивают людей, а представится повод внушительнее – продают страну. Сколько подобного я видел собственными глазами!» – пишет Лю Э в предисловии к шестнадцатой главе одного из изданий романа.

Это признание автора недаром сочувственно цитирует Лу Синь в своей «Краткой истории китайской прозы» – так как оно чрезвычайно лаконично и вместе с тем остро отразило то новое, что внес роман в художественную критику существовавших порядков. Нетрудно заметить, что при подобной постановке вопроса основная тяжесть вины перемещалась с отдельных (хотя и весьма многочисленных) продажных и бесчестных чиновников, бравших взятки, на всю общественную систему в целом.

Лю Э не мог не видеть, что в народе зреет недовольство существующими порядками, которое приведет к изменению действительности:

 
Я знаю: тогда лишь
Несчастный народ
 
 
И земли вернет,
И покой обретет,
 
 
Когда уничтожит
Тигрицу в бою,
 
 
Когда обуздает
И свергнет свинью!
 

Устами своего идеального героя Хуан Лунцзы автор предсказывает, что «через пять лет поднимется буря, а через десять мир будет уже совсем непохож на нынешний». Говоря об этом, Лю Э имеет в виду отнюдь не реформы «гуманных правителей», а революцию, зреющую в китайском обществе: движение Сунь Ятсена и народное восстание ихэтуаней. В романе Лю Э, хотя и в фантастическом, искаженном виде, тем не менее отражены как подъем революции, так и популярность, которой пользуются революционеры среди народных масс.

Лю Э отнюдь не сторонник революционеров; не понимая патриотической сущности их побуждений, он изображает революционеров корыстолюбивыми людьми, думающими только о своем благе. Таким выступает, например, «незнакомец», которого видят на погибающем корабле Лао Цань и его друзья (глава первая, сон Лао Цаня). Мимолетное сочувствие к геройству этого человека (со стороны Вэнь Чжанбо) тут же сменяется разочарованием. Заблуждения писателя не нуждаются в оправданиях: напротив, мы должны подойти к ним объективно, для того чтобы знать, где мы имеем дело с правдивым изображением жизни, а где с искажением фактов. Хотя в первой главе нет прямых указаний на то, кем является этот «неизвестный», действия его говорят сами за себя даже в превратном истолковании автора: он призывает массы к восстанию, чего никак не мог сделать реформатор, открыто ведет пропаганду своих бунтарских идей среди народа.

Лю Э не удовлетворен старыми общественными устоями. Он даже готов радоваться тому, что пришли революционеры, которые сметут весь старый хлам и расчистят дорогу чему-то новому.

«Разве вы не видите, что нынешняя мораль, законы, чувства напоминают этого самозванца, сидящего на троне в Уцзиго? Только после того как силой революционеров будет уничтожен этот самозванец, настоящего царя можно будет извлечь из восьмиугольного стеклянного колодца. Когда же вновь возникнут подлинная мораль, законы, чувства – в Поднебесной наступит мир!» – говорит Хуан Лунцзы.

Таким образом, именно из двойственного отношения к существующей действительности у Лю Э рождается идея неизбежности и необходимости появления революционеров, которая в тогдашних условиях, конечно, не могла не сыграть известную положительную роль. Эта идея является закономерным продолжением философской концепции книги Лю Э.

Нельзя не отметить, что в романе «Путешествие Лао Цаня» интеллектуальная жизнь человека – философские и религиозные споры, наблюдение природы, слушание музыки – занимает чрезвычайно большое место. И это придает роману Лю Э особую прелесть, яркий национальный колорит, так как раскрывает перед читателем те сферы китайской жизни, которые были мало нам известны.

Философские взгляды Лю Э имеют важное значение для понимания его книги, поэтому мы остановимся на них несколько подробнее.

Несмотря на ограниченность мировоззрения, Лю Э был для своего времени передовым и широко образованным человеком. Его реформаторские взгляды родились из попыток глубокого философского осмысления жизни. Лю Э прекрасно знал древнюю философию: конфуцианство, даосизм, буддизм. Но ни одно из этих философско-религиозных течений его до конца не удовлетворяло. В девятой главе он устами того же Хуан Лунцзы сравнивает господствующие в Китае религии с тремя мелочными лавками, в которых торгуют одними и теми же товарами.

Мысли Лю Э о необходимости изменения действительности, как и у многих писателей и философов того времени (утопическое учение Кан Ювэя, диалектика Тань Сытуна), по-прежнему были облечены в старую форму: в конфуцианскую или буддийскую оболочку. Критика господствующей идеологии того времени – конфуцианства – была в эпоху Лю Э настолько затруднена, что ему приходилось прибегать к авторитету древности, который всегда стоял в Китае очень высоко. Подобно Кан Ювэю, он как бы стремился разложить схоластическое учение изнутри, его же средствами, обильно цитируя в романе самого Конфуция и его единомышленников и противопоставляя их выводы конфуцианцам сунской эпохи (XII – XIII вв.) Чжу Си и другим, от которых вело начало официальное философское течение периода маньчжурской династии.

Впрочем, философские взгляды Лю Э играют по-настоящему важную роль лишь в тех местах, где его герои ведут ученые споры и с их помощью делают выводы о существующей действительности. Во всех остальных случаях главным остается непосредственное наблюдение писателя над жизнью, которое и позволило ему создать обобщающие картины чиновничьей системы, богатства и бедности, положения народа.

Выразителем этих несравненно более важных, хотя и не составляющих целостной философской концепции, воззрений становится центральный герой романа – Лао Цань.

Выше мы уже говорили о том, к каким глубоким по своей социальной и обобщающей силе выводам о сущности чиновничества приходит в романе Лю Э на примере Юй Сяня, Ган Би, Шэнь Дунцзао, Хуан Жэньжуя. Но не менее важно подчеркнуть и то, что огромное большинство этих мыслей высказано в романе устами бродячего лекаря Лао Цаня и находится в полном соответствии как с его общественным положением, так и с его индивидуальными человеческими качествами.

Существенной заслугой Лю Э нужно считать то, что в качестве главного героя для своего произведения он решился выбрать простого человека, которому чужда правящая система.

Лао Цаня можно назвать идеальным персонажем, но это не мешает ему быть, в отличие от многих других идеальных образов, чрезвычайно жизненным и простым. Он наделен такими смелостью и прямотой, какими не обладает ни один из героев романа. Общаясь с чиновниками (Шэнь Дунцзао), он в глаза высказывает свое мнение о них. Он пишет на стене стихи, обличающие жестокость Юй Сяня, хотя знает, что за это можно жестоко поплатиться, бесстрашно идет в судебный зал, чтобы положить конец злоупотреблениям Ган Би.

Лао Цань обладает незаурядным умом: он начитан и образован, «умеет глубоко проникать в людские сердца». О последнем качестве мы узнаем, разумеется, не столько из восторженных высказываний его доброжелателей (Шэнь Дунцзао, губернатора), сколько из самих жизненных ситуаций, в которые попадает Лао Цань. Его простота, искренность располагают к нему людей самого различного общественного положения (от губернатора до хозяина постоялого двора) и легко вызывают их на откровенность с ним. Именно поэтому образ Лао Цаня помог автору так широко показать жизнь.

Сама профессия лекаря, которую избрал Лао Цань, отказавшись от мысли о чиновничьей карьере и славе, свидетельствует о его любви к людям, желании облегчить хотя бы их физические страдания.

Вместе с тем Лао Цань выступает в романе не только как лекарь и обличитель злоупотреблений чиновничества, но и как ирригатор: именно мечты об обуздании Хуанхэ, веками приносившей столько мучений трудовому народу, приводят его к губернатору. Аллегорическое изображение попыток Лао Цаня помочь китайским земледельцам содержится и в эпизоде с лечением болезни богача Хуана (под богачом Хуаном здесь подразумевается Хуанхэ).

В мыслях Лао Цаня об активном обуздании великой реки нашли непосредственное отражение жизненный опыт самого писателя, его гуманистические идеалы.

Утопическая, но в высшей степени благородная по своей субъективной направленности идея «гуманного правления», исповедуемая писателем, также находит воплощение в образе главного героя. Лао Цань горячо переживает бедственное положение народа, томящегося под игом жестоких чиновников, и плачет над его горем. С большой выразительностью написан эпизод, в котором Лао Цань, наблюдая замерзающих птиц, сравнивает их судьбу с участью населения округа Цаочжоу:

«„Ведь они только сейчас голодают и мерзнут. Придет весна, они снова оживут и забудут про все свои горести и печали. А что делать народу округа Цаочжоу, который несчастен вот уже много лет? Что делать ему, когда о нем пуще отца с матерью пекутся жестокие чиновники, способные одним движением схватить своих „детей“, объявить их грабителями, сгноить их в ужасных клетках, запугать до того, что те не смеют произнести ни слова? Разве простые люди, над которыми, кроме голода и холода, тяготеет еще и этот гнетущий страх, не страдают больше, чем эти безвинные птицы?!“ Слезы против воли полились из глаз Лао Цаня, и, словно в ответ ему, вороны каркнули несколько раз подряд. Казалось, они хотели выразить свое превосходство над крестьянами округа Цаочжоу и сказать ему, что у них по крайней мере есть свобода собственной мысли. Лао Цань подумал об этом, и его охватило жгучее чувство гнева, волосы поднялись и уперлись в шапку. Он готов был тут же, на месте, убить Юй Сяня: только одно это могло утолить его ярость…»

В этом отрывке нетрудно уловить и элементы прогрессивного мировоззрения автора: неслучайно Лю Э использует в нем некоторые новые термины («свобода собственной мысли»), которые невозможно найти в китайских произведениях до начала XX в. – периода распространения буржуазных западных и китайских просветительских идей.

Отметим попутно, что язык романа «Путешествие Лао Цаня» способствует выявлению конкретно-исторического содержания эпохи, раскрытию профессионального и общественного положения персонажа, но в меньшей мере он служит передаче индивидуального человеческого характера. Эта черта является общей для обличительных произведений начала XX в.

Стиль романистов той поры представляет собой своеобразную переходную ступень от языка классических романов к новой литературе. Иными словами, это был самый передовой литературный стиль до Лу Синя, сознательно противопоставленный мертвому языку поэзии и изящной прозы, хотя и скованный в известной степени влиянием классической традиции. Естественно, когда изысканные литературные обороты, лаконичные, непонятные на слух цитаты из древних сочинений появляются у Лю Э в речи чиновников: именно так они, по-видимому, и говорили в жизни. В качестве примера можно привести отрывок из речи Хуан Жэньжуя (глава двенадцатая): «Сегодня, как говорится, каждый из нас „на чужбине встретил старого друга“»… Своеобразие этого стиля на русский язык передать почти невозможно, так как здесь не меняется даже структура мысли, а просто употреблены архаичные слова. Но порою (далеко не всегда это вызвано художественной необходимостью) классический стиль появляется в речи автора: в обрисовке пейзажа, при попытках передать человеческую психологию и даже в описаниях действий (например, неоднократно встречающийся архаический оборот «да ну дао» — «в гневе закричал», глава шестнадцатая).

Иногда «классицизмы» проникают у Лю Э и в язык персонажей из простонародья. Однако это уже не является закономерностью. Для Лю Э как раз в большей степени, чем для других романистов начала XX в., характерна правдивая передача народной речи: без излишнего стремления сгладить, стилизовать ее, но и без увлечения ее «экзотикой», вульгаризмами и диалектизмами.

Внимание к языку простых людей отражает более глубокую закономерность в творчестве Лю Э: его сочувствие и почтительное отношение к народу вообще.

Чрезвычайно важно отметить, что писатель и его герой Лао Цань не только скорбят о страданиях китайского народа, но и верят в его творческие силы, ум и талантливость. Неслучайно в книге Лю Э много места уделяется отражению интеллектуальной жизни китайцев, о которой мы уже говорили вскользь, – любви к музыке, поэзии, живописи, книгам, природе. В качестве примера расскажем о том впечатлении, которое произвело на Лао Цаня пение Ван Сяоюй.

Лао Цань, который так недоверчиво отнесся вначале к известию о том, что будет выступать Белая красавица – девушка из простой семьи, – оказывается совершенно очарованным, покоренным не только ее пением, но и талантом ее менее известных собратьев по ремеслу (Черной красавицы, рябого музыканта). В описании этого эпизода Лю Э обнаруживает незаурядное художественное мастерство. Он находит новые и с каждым разом все более свежие и сильные краски при обрисовке сначала рябого музыканта, затем Черной красавицы и, наконец, Белой. О подобном чрезвычайно сложном для художника методе хочется сказать словами самого Лю Э:

«Временами казалось, что вот он – предел совершенства, в этом вся песня, но каждое изменение несло с собой что-то новое, своеобразное и неожиданное».

При создании образа Черной красавицы писатель концентрирует внимание на всем ее внешнем облике: овальном личике, фигурке, скромной, но красивой одежде. Переходя же к изображению Белой красавицы, он как бы отметает в сторону все эти второстепенные признаки, говорит о них только вскользь и рисует главным образом ее глаза:

«Глаза ее были прозрачны, словно осенние воды, они горели, как звезды, как драгоценные жемчужины, и напоминали черные бусинки на сверкающем белом фоне. Она быстро взглянула вокруг – и даже люди, сидевшие в самых дальних углах, вдруг почувствовали: „Ван Сяоюй увидела меня!“ А о тех, кто сидел близко, нечего и говорить. От этого взгляда во всем переполненном саду стало так тихо, что даже птицы не посмели нарушить эту тишину, – намного тише, чем во время выхода императора! Если бы в этот момент на землю упала иголка, все бы услышали это».

Однако самые лучшие художественные средства Лю Э оставляет для песни, которую исполняет Белая красавица. Ее описание ведется писателем с огромным чувством и душевным подъемом.

С неистощимой китайской мудростью мы встречаемся также и в эпизоде путешествия Цзыпина в горы.

Величественные картины китайской природы (оз. Даминху, морской берег возле беседки Пынлайгэ, ледоход на р. Хуанхэ) также играют немалую роль в идейной и художественной концепции автора.

«Путешествие Лао Цаня» принадлежит к числу тех произведений, которые активно пробуждают у читателя любовь к китайской природе, к китайской народной культуре и тем самым еще больше укрепляют в народе здоровые патриотические чувства.