«Всё пропаль!»

И обратился я, и видел, что не проворным достаётся успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.

Книга Экклезиаста. Гл. 9. Стих 11

Который раз убеждаюсь в том, что ничто хорошее не повторяется. Впрочем, как и ничто дурное. Если повторяется, то уже в таком изменённом виде, что кажется абсолютно новым и неизведанным.

 
Во всяком случае прав поэт:
Никогда не возвращайся в прежние места.
Даже если пепелище выглядит вполне
Не найти того, что ищешь, ни тебе ни мне.
 

Но что же делать, если настоящее тревожно и неопределённо, а будущее вообще покрыто мраком неведения? Что?

Унывать? Можно, конечно. Причём со смаком, с чувством, с толком, с расстановкой, погружаясь в уныние, как в нежнейшую пену морского прибоя после душного дня.

Но это не выход. Даже из нежнейшей пены хочется когда-нибудь вынырнуть и обтереться досуха полотенцем. Что уж говорить об унынии, разъедающем душу лучше любой кислоты?.. Погрузиться недолго, а вот вынырнуть… Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Остаётся одно – искать отрады в памяти и верить, что её дворцы и сады, озёра и водопады не осыплются, как замки из песка, от соприкосновения с настоящим. Что только в памяти они будут несокрушимыми и пронизанными розовым светом радости. Видно, так уж устроен человек, что с бесконечным упорством ждёт повторения прекрасных моментов своего прошлого, ждёт неистово, страстно, и прошлое, смягчённое временем, кажется ему пленительней и ближе…

…Июнь 1988 года выдался в моём родном городе дождливым. В небе словно прорвало невидимую плотину, и оно обрушило на землю стены воды. Это в прямом смысле были стены. Дождь падал отвесно густой плотной пеленой, и казалось, что тебя со всех сторон окружает неведомое серое войско. По улицам вместо привычного в это время тополиного пуха неслись потоки. Все канализационные люки были открыты, и возле них вода плескалась бурунами. Асфальт был отмыт дочиста, спутанная сочная трава полегла на землю, как осенью, и цвет её тоже сменился на осенний – буро-серый. В воздухе пахло мокрым металлом, кожей, смятыми листьями, горчицей, валерьянкой и нагретой резиной – от огромных шлангов. Ими откачивали грязную воду из затопленных подвалов домов. Но почему-то все эти запахи, причудливо смешавшись, явили миру один – кислый и неистребимый – запах незрелой алычи. Вероятно, потому что дождь напрочь обил цветы церсиса – излюбленного дерева городских озеленителей. В мае-июне оно выглядело очень нарядным, потому что сплошь покрывалось мелкими розовыми цветами. Казалось, что вдоль дорог стоят сказочные великаны в розовых доспехах. В городе были аллеи, обсаженные одним только церсисом, и гулять по ним было удовольствием – они струили на землю розово-перламутровый свет.

А некоторые особо романтические натуры обрывали пригоршни цветов и старательно разжёвывали их на счастье! И утверждали при этом, что примета такая же верная, как если разжевать на счастье пятилистник сирени. Но в отличие от сирени цветы церсиса не горчили, а отличались приятной кислинкой. И теперь эта же кислинка в громадном объёме ощущалась в воздухе. Дождь нещадно измял маленькие цветы, расшвырял их по земле, исхлестал струями, превратил в розовое месиво, печально всхлипывающее под ногами, отнял и передал воздуху их неповторимый свеже-кислый аромат. «Такова жизнь! – воскликнул бы какой-то доморощенный философ при виде этой картины. – Все мы приходим в мир, чтобы украсить его или защитить, или же отдать ему то, чем владеем». И слова эти были бы, конечно, банально верны.

20 июня побило все рекорды! Сезон дождей в Индии – не шёл ни в какое сравнение с этим днём! Казалось, что Зевс забросил молнии в дальний угол и вооружился огромным брандспойтом. Хохочущая, осатанелая вода низвергалась на землю, и всё, что могло двигаться, попряталось кто куда.

Я, возвращавшаяся с экзамена (они как правило бывают в самое неподходящее время), забежала под какой-то навес. Стена дождя была сплошная, серая, под навесом не было ни одного сухого места, но всё же оставался пятачок, где влаги было чуть меньше. В этом месте над крышей возвышался ещё и кипарис, и его мощная раскидистая крона отражала натиск воды.

– Всё пропаль! – сокрушённо произнес кто-то рядом со мной. – Всё, всё пропаль!

Обернувшись, я увидела… гриб-боровичок. Именно таким мне показался невероятно маленький, почти лилипут, но кряжистый человек со сморщенным, словно печёное яблоко, личиком. На нём были светло-коричневые выцветшие брюки, бежевая рубашка со смешными кисточками-завязками у горла и почти детские сандалии на крохотных ножках. Голову его украшала огромная коричневая соломенная шляпа, что ещё больше усиливало его сходство с грибом. Ни дать ни взять сказочный персонаж из фильма «Морозко».

Боровичок сокрушённо глядел перед собой, горестно разводил ручками, прицокивал и вздыхал.

– Всё, всё пропаль, – бормотал он почему-то на ломаном русском языке и покачивался, как при молитве. Сандалии его при этом издавали странный всхлипывающий звук, словно жаловались на что-то.

Дождь и не думал прекращаться. Временами он чуть слабел, но через минуту с невиданной силой обрушивался вновь. Было ясно, что застряла я под спасительным навесом на час, если не больше.

Боровичок продолжал покачиваться и бормотал что-то теперь уже на родном языке о несправедливости судьбы, посылающей свои блага в неурочный час. Из сбивчивого его монолога я поняла, что он школьный сторож и на него возложены ещё и обязанности по уходу за маленьким пришкольным участком. И что именно теперь, когда дети на каникулах, он решил возделать его так, чтобы в сентябре все – и дети, и учителя – воскликнули: «Чудо!»

– Что пропало? – осторожно поинтересовалась я. Чувствовалось, что боровичок только и ждал собеседника, чтобы начать горестное повествование. Но начал он его почему-то снова на ломаном русском.

Оказалось, что вся его жизнь состояла из одних потерь, причём с младенческого возраста.

– Родился – мами патирял, два лет бил – папи патерял, пять лет бил бабушка-дедушка патирял, семь лет бил – дядя-тётя патирял.

В результате всех потерь Боровичок оказался в детском доме, где воспитывался до 17 лет.

– Патом работа бил – тоже патирял, потом второй работа бил – тоже патирял, жена – ушол, дочка – ушол.

Куда «ушол» жена и дочка, я постеснялась спросить, да это и не нужно было. Боровичок жаждал выговориться и нашёл в моем лице неожиданного слушателя. Тем более, что дождь всё усиливался.

Как выяснилось, после долгой череды потерь Боровичок нашёл место сторожа при школе и стал ухаживать ещё за садом. Он решил засадить его одними розами всех цветов и оттенков, потому что роза лучше всего приживается в нашей засоленной песчаной почве.

Из прерывистого рассказа выяснилось, что была посажена сотня саженцев карминных, алых, тёмно-рубиновых, розовых, палевых, оранжевых, лимонных, жёлто-красных, сиреневых, кремовых и снежно-белых роз. И вначале все они были как один похожи друг на друга – маленькие зелёные ветки. Но дивно поднялся на славу возделанный сад, трепетали на ветру тёмно-красные лакированные молодые листья саженцев, и уже дремали в одинаково-зелёных тугих чехлах острые бутоны. И каждое утро Боровичок осторожно, чтобы не потревожить лёгкий их сон, обходил своё крохотное владение, бережно прикасался к кустам и старался угадать, какой краской распишет Создатель ту или иную розу. Прикрывая глаза от солнца, Боровичок представлял себе цветущий душистый сад, в который вложил он столько труда и любви.

И вот теперь этот страшный дождь. За четверть часа от дружных розовых кустов не осталось и следа. Жалкие, обитые, исхлёстанные, они испуганно прижались к земле, словно ища у неё защиты. Но земля сама перестала быть твердыней. Она превратилась в бурую жижу, с чмоканьем вбиравшую в себя сорванные листья и бутоны.

– Всё пропаль, – рефреном повторял Боровичок, и видно было, что эта потеря даётся ему очень тяжело и может даже стать последней.

Надо было что-то сказать. Невозможно было слышать дальше это «всё пропаль». У меня возникла мысль. Спасительная или нет, пока не знала, действовала наобум.

– А где он, ваш сад? – как можно более безразлично протянула я.

Боровичок взглянул на меня из-под шляпы. Глаза его были цвета засохшей горчицы и почти утонули в морщинах тёмного лица. Но он словно ждал, что кто-то хоть из вежливости или скуки, заинтересуется его садом.

– Там, – махнул он назад ручкой. – Издес!

Сообразив, что «там» и «здесь» для него понятия тождественные, я робко попросила:

– А можно посмотреть? Всё равно ведь стоять ещё неизвестно сколько.

Боровичок посмотрел на меня удивлённо и благодарно. На мгновение мне показалось, что историю под девизом «всё пропаль» он рассказывал уже не в первый раз. Бог его знает, сколько людей в течение этих «стенодождливых» дней пережидали под навесом потоки воды. И вынуждены были слушать историю о «погибшем саде». И, скорее всего, отмахивались от неё, как и от о самого рассказчика, как от чего-то бессмысленного и нудного.

Сад, вернее, пришкольный участок оказался в двух шагах от навеса. По сути, этот навес был большим козырьком, невесть как сооружённым над частью глухого забора, ограждающего участок.

Он действительно был жалок. Повсюду валялись сломанные ветки, размытые с корнями травы, размётанная кипарисовая хвоя, разорванные листья. Всё это утопало в грязи, которая до этого была плодородной унавоженной почвой. Но самое несчастное зрелище представляли розовые кусты. Плотно прижатые к земле, почти лишённые листьев, они были похожи на изнемогших путников, в отчаянии царапающих бесконечную дорогу.

Позади снова прошелестело: «Всё, всё пропаль». И в шелесте этом была безнадёжность.

Дождь шёл, но уже слабее, чем раньше. «Если через пять минут не обрушится с новой силой, то можно потихоньку идти домой. Значит, уже стихает на сегодня», – смекнула я и безотчётно сделала шаг вперёд.

Передо мной лежал наполовину ушедший в грязь маленький розовый куст.

Видно было, что он только начал разрастаться и покрываться листьями. Сейчас они были густо облеплены грязью. Я осторожно, чтобы не сильно испачкаться, потянула к себе одну из веток. На ней было всего пять листьев, сморщенных, жалких, но почему-то все как один устремлённых вверх и изогнутых, как бока крохотной чаши. Словно несколько человек в едином порыве сложили ладони лодочкой, оберегая нечто очень важное и хрупкое.

И внутри этих сморщенных, почерневших от нескончаемого дождя листьев действительно было бесценное чудо. Крошечный острый бутон, живой, ненадломленный! В прорези тугих зелёных лепестков виднелась тончайшая розовая полоска – значит, скоро явится миру юная красавица в розовом платье!

Я потянула к себе ещё несколько веток теперь уже других кустов. На некоторых из них точно так же страшные, почерневшие листья сложились лодочкой, оберегая маленькие бутоны с пока ещё спящими в них красавицами в вишнёвых, белых, лимонных, оранжевых и сиреневых платьях.

– А вы говорите: «Всё пропаль»! – сказала я и протянула Боровичку одну из таких веток. – Смотрите.

Он недоверчиво, словно не желая ещё расставаться с унылым «всё пропаль» поднёс к глазам ветку, потом вторую, третью, напряжённо вглядывался и вдруг распустил все морщины на тёмном лице, расцвёл, словно ещё неведомая миру коричневая роза.

– Ай, дай Бог тебе счастья за такую весть, ай, добрая судьба занесла тебя, дочка, сегодня сюда, – забормотал он вновь на родном языке. И это было началом бесконечного, теперь уже счастливого монолога, краткий смысл которого был в том, что высшие силы всегда будут милосердны и вступятся за тех, кто старается жить по совести, не имеет в душе злых помыслов и работает для радости и красоты.

За монологом мы совсем не заметили, как дождь совсем ослабел, выдохся и теперь на землю падали уже редкие капли. Небо, словно красивая капризная женщина, закатило истерику с бурным плачем, но теперь устало рыдать и лишь иногда судорожно всхлипывало. Но вскоре и этим всхлипываниям пришёл конец, и на грязи, в которую мы с Боровичком ушли по щиколотку, появилась тонкая бледно-золотая полоска – несмелая улыбка солнца. Оно сразу же скрылось за ещё плотными тучами, но тут же появилось снова – легло широкими полосами на изгвазданную землю, лежащие на ней розовые кусты и прибитую траву.

– Всё пропаль? – улыбнулась я.

Боровичок улыбнулся в ответ, и мне показалось, что так, наверно, улыбалось бы само счастье – смущённо и светло.

– Нет, – тихо ответил он. – Будут жить. Приходи сюда, дочка, через десять дней. Самые красивые розы для тебя соберу. Такого сильного дождя уже, наверно, не будет. Приходи через десять дней, они все расцветут.

Боровичок оказался прав: после 20 июня дожди стали убывать и вскоре совсем прекратились. Но мне не удалось прийти туда снова. Вначале было некогда, потом – тоже некогда, затем – как всегда некогда, а после, наверно, и незачем. Сейчас на этом месте давно уже возвышается другая постройка. И только в памяти моей будет вечно цвести благоуханный розовый сад, который мне довелось увидеть неприглядным и жалким. Но каких только чудес не бывает под солнцем?.. И последние становятся первыми, и дивно расцветают мёртвые сады, и «всё пропаль» сменяется на «будем жить».

Каких только чудес не бывает под солнцем!..