А я теперь не смогу, также как и не смогли мои товарищи. Они тоже, после того как осознали свою участь, то отправились по своим домам. Полетели к своим. Не знаю, что будет потом, но могу сказать, что рядом со своими мы находимся несколько дней, а потом куда-то уходим, куда-то вновь летим. О последнем, во всяком случае мне сказал один из тех, кто был верующим. Тот был тоже из группы нашего штурма, и он очень легко относился к тому, что его тоже нет. Он сказал, что он стал таким же свободным, и что если и есть в том беда, так только в том, что его не осталось для своих родных, душа же, по его словам имеет в себе вечность. Душа вечная.. Не могу сказать, что для меня это было позитивным мотивом, но почему-то стало тяжело от того, что наши души не могут открыть двери в мир, который находится под ногами.

Почему я могу приходить к свей маме только во сне, и что есть душа? Ничего из того я не знал, да и время летело слишком быстро, поэтому и пришлось вернуться к своему бездыханному телу, которое лежало в заброшенном укрепрайоне. Возвращались туда постепенно и другие. Все мы стояли рядом, блуждали и только хотели, чтобы все эти тела поскорее забрали с этого поля, которое постепенно стало заметать снежной россыпью.

Я знал, что все мы можем пролежать на этой мерзлой земле несколько дней или недель, но мне было жутко от той мысли, что я не смогу упокоиться, страшно, что не смогу освободиться и пойти дальше, потому что блуждать среди немых полей очень страшно. Страшно нестись среди молчаливых степей, считать бесконечные и падаюшие звезды, думая о том, что ты должен быть уже среди них. Страшно быть между двумя мирами и быть прикованным к тому, в котором от тебя уже не остается следов.

Только спустя десять дней смогут вытащить некоторых из нас, до которых просто смогут добраться, остальные же так и будут ждать своей очереди. И ладно достанут, нужно ведь еще определить, как именовать того или иного ближнего. Со мной-то было все понятно, у меня были при себе документы, обо мне и весть дойдёт, и тело примет усыпальную обитель. А что станет с другими, ведь у многих при себе вообще ничего нет? Конечно, их души о том очень сильно впоследствии сожалели, потому и блуждали в степях на постоянном беспокойстве.

Когда же нас нашли, когда наши тела стали подносить к двухосному грузовику, то некоторые души пытались разорвать связи миров: они кричали, били тех пацанов, которые укладывали их тела, трепали живых разным образом только лишь для того, чтобы те смогли услышать их имена. Однако ходящие по земле ничего не слышали, и лишь какой-то из них молодой аккуратно перекладывал пакеты, поговаривая о том, что все равно это люди, и помимо их тел есть что-то еще. Про души он не стал говорить – боялся, что засмеют. Ушедшие и его пытались растеребить, пытались что-то кричать ему на ухо, однако все равно у них ничего не получалось. Разные миры и разные соотношения.

Как бы то ни было, а грузовик, в котором лежало десять мешков, был несколько тяжелее, потому что в нем были не только тела, в нем заняли свое место и души. Словно бы привязанные мы находились рядом со своими телами, пока они еще было цельным. Одни сидели в кузове, а другие за ним неслись по ветру, словно бы тоже были на какой-то привязи.

Кому расскажешь – не поверят, а впрочем, нам это и не нужно, вы просто знайте, что когда вы нас вспоминаете, то мы приходим к вам и соединяемся с вашими душами какими-то невидимыми нитями. Как не пытайся их разрезать, но если они сплелись еще при жизни, то связь эта с миром небес неразделима и вечна. Просто вы этого не видите и не чувствуете, и все же какая-то невидимая жизнь в виде души все равно есть.

Я не совсем понимаю, что это такое, но мы, те самые невидимые, все видим из того, что когда-то было рядом с нами при другой жизни. Видим и очень часто переживаем, если о нас начинают горевать, потому что мы начинаем другие души утягивать за собой. Мы этого не хотим, но ваше горе по нам опустошает ваши собственные души, свет от которых поглощается нами. Но мы этого не желаем, от нас это не зависит, однако своими переживаниями вы делайте нам только больнее.

Отпустить нас будет лучшим, что может быть при нашем уходе. Я знаю, что это очень тяжело, но просто нужно уметь отпускать, а защитой для вас мы всегда будем. Главное вспоминать, когда смотрите на небо или в ту же небесную гладь ночи. Когда вы только прикасаетесь своими мыслями о нас, то мы тоже начинаем возвращаться к вам, начинаем смотреть на вас: иногда во сне, а иногда находимся где-то рядом с вами, просто вы этого не видите и не чувствуете. Не замечаете.

Мы небесные бываем среди вас, бываем, когда вы о нас вспоминаете. А что до души, то могу сказать, что она точно есть, поэтому я и постарался присниться автору, поэтому я его и упросил о том, чтобы он обо всем этом всем рассказал, ведь я же теперь невидимый. Ведь я же небесный.

Я теперь вечная и живая душа.

«Последний долг»

Случилось это уже после того, как меня выписали из госпиталя и отправили в отпуск после ранения. Сейчас все обстоятельства точно и не вспомню, происходило нижесказанное осенью, в двадцать третьем году.

Тогда с моим отъездом было связано одно дело, которое мне поручили закончить. Точнее, просто сказали: «Ты же поедешь в Россию, вот и отдашь». Отдавать нужно было медаль супруге погибшего, который входил в состав эвакуационной группы штурмового отряда. И тут, надо сказать, что, у моих коллег по общему ремеслу хоть и планировались в ближайшие месяцы отпуска, но особого желания отвозить «посмертную» награду ни у кого из них не было. Не скажу, что с их стороны это был какой-то эгоизм, наверное, просто лень. На такую поездку нужно было потратить свое время, а в отпуске это не каждому хотелось. Меня и попросили сделать то, что могло вместиться в мой отдых.

Тогда я не стал отказываться, дело действительно стоило того, поэтому я лишь уточнил контакты супруги и положил медаль вместе с наградной книжкой в последний карман своего рюкзака. Медаль, кстати, была не посмертной. Правильнее её было бы назвать недошедшей, потому что человеку она пришла в тот момент, когда его уже с нами не было. Погиб он, можно сказать, нелепо, по трагической случайности. Командир группы эвакуации погиб от рук своего же подчиненного.

Случай был, конечно, не новый, но он поражал своим содержанием: всего один подчиненный смог загубить сразу всю рабочую группу медиков. Загубить всех, в том числе и себя. Подчиненный просто разбирал неразорвавшийся заряд, то ли «колокольчик» от кассетного боеприпаса, то ли другой тип взрывчатого. В результате разбора последний сдетонировал и унес не только жизнь самого экспериментатора, но и забрал всех тех, кто находился с ним рядом. И хотя по рации и передавали информацию о появившихся раненых, но на точку эвакуации нам сначала привезли только обугленное тело самого виновника.

Когда мы стали его осматривать, то первое, на что обратили внимание, были руки, потому что на них не было кистей. По всей видимости, сила взрыва была настолько велика, что она их попросту вырвала, а значит, боеприпас был у него в руках. По последнему признаку мы и смогли определить, что доносившаяся до нас версия о «разобранном снаряде» действительно являлась таковой.

"Вот мудак", – высказался один из наших, с досадой глядя на его закоптившееся тело, –" таких мужиков завалил, всего один разбор боеприпаса…"

Надо еще сказать, что того, не успевшего получить медаль, хорошо знали, а потому даже к погибшему виновнику относились все равно с каким-то пренебрежением. От его рук погиб действительно очень хороший и ответственный медик, на котором держалась медицина всего штурмового батальона. Его утрата была довольно-таки чувствительна. Причем, человек смог уцелеть в течение двух месяцев, находясь в составе передовых групп, а тут потерял жизнь по какой-то крайней нелепости и от рук своего. От последних доводов и складывалась столь ненавистное отношение к учинителю того несчастья.

На какое-то время про него и вовсе забыли, потому что к нам привезли первого тяжелораненого из состава той эвакуационной группы. Раздетое тело сорокалетнего обреченного на медицинском языке уже «доходило», и помочь ему, в общем-то, было нечем.

Сейчас трудно предположить, что конкретно с ним было, но, вероятнее всего, его жизненная сила угасала от внутреннего кровотечения. Он просто сопел и еще какое-то непродолжительное время дышал, тяжело всхлипывал на брезентовых носилках, а потом и вовсе сник.

В момент оказания ему помощи нам сообщили, что на точке подрыва заряда имеется еще один погибший, однако вместо него к нам везут другого раненого, того самого командира группы. Тогда мы даже воодушевились, что все может быть не так плохо, как думалось. Однако командира привезли в тяжелом состоянии, и большой надежды на его спасение не было. Как помню, один из медиков на меня тогда стал сердиться за то, что я высказал мысль о безнадежности раненого. " И что, мы же его не оставим тут, надо попытаться его спасти", – сказал он с некоторой злобой, продолжая его перевязывать.

А что я? Если я и был неправ, то только в отношении некоторых выражений, которые в тот момент были попросту неуместны, а в остальном я не ошибся. После того как с головы раненого сняли давящую повязку, то из области его переносицы стала сочиться кровь. Кровотечение было настолько обильным, что малые капли на полу нашей машины сразу же образовали небольшую багровую лужу.

Для меня тогда было поразительно, что тому человеку вонзился через переносицу какой-то маленький осколочек, да такого диаметра, что входное отверстие-то было практически незаметным. Всего один маленький осколок, а стал отнимать такую большую жизнь. И, конечно, мне уже стало предварительно ясно, что, если пошло такое обильное течение крови, то дела у него были плохи.

То же самое подтвердил и наш приезжий, который взялся отвозить его тело. По его словам, они только успели отъехать, и всего через десять минут раненый скончался. Так и погибла в полном составе вся группа эвакуации штурмового батальона, погибла при нелепых обстоятельствах. Конечно, многие были подавлены, некоторые даже рассуждали о том, как о случившемся рассказать родственникам погибших.

– Да ничего не нужно говорить, – сказал один из ближних, – ты сам-то подумай, жене и так тяжело будет, а каково ещё будет узнать, что ее мужа свой же завалил? Нельзя. – Правда правдой, а пусть это останется между нами, – завершил он. Так мы все и решили.

Эти рассуждения пришлось оставить при себе, потому что передавать награду погибшего предстояло именно мне. Умолчать правду о произошедшем и выдумать другую, какую-нибудь более подходящую версию гибели. И, конечно, о том нужно было заранее подумать, потому что встреча со вдовой явно не закончится одной только передачей награды, между нами, наверное, завяжется какой-то разговор. Во всяком случае, нельзя было исключать беседы, и я к ней заранее подготовился.

Сам адрес и контакты вдовы я нашел от какого-то близкого погибшему, и, предварительно списавшись с женщиной, определился со временем встречи. Как помню, от центра города мне пришлось ехать к вдове покойного на такси. Это был спальный район, который находился в достаточном отдалении от окружного шоссе.

Подъехал я к нему уже ближе к вечеру, и подойдя к подъезду одной из многоэтажек, стал ожидать звонка. Шло время, однако мне никто не звонил, а сообщения в телефоне оставались непрочитанными. Через некоторое время я недалеко от себя увидел женщину с коляской. Сначала были сомнения: она или не она? А после, по какой-то интуиции, я сообразил, что приехал именно к ней.

"Один ребенок", – подумал я, глядя на нее, но тут же поправил свои мысли, потому что за женщиной еще семенила маленькая девочка, по всей видимости, это была ее дочка. Ребенок очень сильно капризничал и, наверное, не смог бы нам дать спокойно поговорить, если бы ее сразу же не стала занимать какая-то женщина. Последняя, скорее всего, была соседкой, и она намеренно вышла из подъезда со своим ребенком, чтобы хоть как-то развлечь или отвлечь дочку своей подруги. И хотя дочка периодически подходила к маме, обстановка для диалога была более чем приемлемая, и женщина захотела завести беседу.

Сама по себе она выглядела уверенно. Судя по ее речи, по отсутствию драматического тона в диалоге, стало понятно, что свое она уже отплакала. Даже, когда я стал извиняться за упоминание недвусмысленных слов по отношению к ее супругу, даже несмотря на это, на ее лице не было ни тени печали.