ГЛАВА 12. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ШАНТАЖ

Библиотека Марата пахла старой кожей, дорогим табаком и чем-то неуловимо медицинским, что всегда оставалось после визитов доктора Андрея. Я замерла в дверях, чувствуя, как мышцы спины непроизвольно сокращаются, выстраивая привычный корсет осанки. Это была мышечная память гимнастки - когда страшно или неуютно, превращай тело в стальной стержень. Доктор Андрей как раз проходил мимо меня к выходу, поправляя свои вечные очки в тонкой оправе. От него пахло антисептиком и усталостью. Он бросил на меня сочувственный взгляд, один из тех, что обычно достаются пациентам с неизлечимым диагнозом, и тихо кивнул. Мы не обменялись ни словом, но этот взгляд заставил мой левый трицепс мелко задрожать. Я знала этот тип жалости. Так смотрят на тех, кто еще не понял, что их время на исходе.

В глубине комнаты, за массивным столом из темного дуба, сидел Марат. Рядом с ним, словно ледяное изваяние, застыла Яна. Его личный юрист была воплощением порядка, который пугал своей стерильностью. Она перекладывала листы контракта с такой точностью, будто проводила операцию на открытом сердце. Яна не подняла глаз, когда я вошла. Для нее я была лишь переменной в сложном уравнении, которую пока не требовалось сокращать. Ее голос, сухой и лишенный интонаций, заполнил пространство, когда она начала зачитывать какой-то пункт о праве собственности на объекты культурного наследия.

У окна стоял Аркадий. Управляющий пентхаусом, как всегда, казался частью интерьера, серой тенью, охраняющей границы этого герметичного мира. Он полировал серебряный поднос, и звук трения ткани о металл действовал мне на нервы, как скрип мела по доске. Аркадий никогда не смотрел мне прямо в глаза, предпочитая изучать мои отражения в полированных поверхностях мебели. Он был Цербером, который знал все мои шаги еще до того, как я их совершала.

- Марат, господин Громов прибыл, - раздался из динамика на стене отрывистый голос Степана. Начальник охраны звучал так, будто докладывал о приближении вражеской танковой колонны. - Он требует личной встречи. Говорит, что дело не терпит отлагательств.

Марат даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть в одну точку на стене, где висела одна из моих последних работ, которую я считала незавершенной. Я видела в ней дефекты - слишком тонкий слой грунта в левом углу, едва заметный кракелюр, который скоро превратится в трещину. Марат же видел в ней только свою собственность.

- Пусть входит, - коротко бросил он. - Степан, проследи, чтобы этот навязчивый юноша, Марк, который ошивается у входа с диктофоном, не просочился следом. Он уже третий раз за утро пытается выдать себя за курьера.

Я почувствовала, как внутри нарастает раздражение. Лиза вчера прислала мне десяток сообщений, умоляя дать ей хоть какую-то зацепку о том, что происходит в пентхаусе. Ты там как в золотой клетке, Нелли, писала она, добавь хоть капельку движа, мне же нужно что-то рассказывать в тусовке. Я не ответила. Лиза была катализатором той жизни, от которой я пыталась убежать, но которая теперь казалась мне почти раем по сравнению с этой тишиной, прерываемой только тиканьем старинных часов в углу.

Кстати о часах. В углу библиотеки копошился старик-часовщик. Он приходил раз в неделю, и Марат, который не терпел посторонних, почему-то позволял ему находиться здесь часами. Старик был похож на ожившую горгулью, его пальцы, узловатые и темные, двигались внутри механизма с невероятной ловкостью. Он единственный в этом доме не боялся Марата. Иногда мне казалось, что он заводит не часы, а само время, отмеряя нам порции жизни.

Дверь распахнулась, и в библиотеку буквально ворвался Виктор Громов. Если Марат был воплощением статики, то Громов - это хаос, упакованный в дорогой, но помятый пиджак. Его театральные жесты, шарф, небрежно намотанный на шею, и этот взгляд знатока, который видит не предмет, а его рыночную стоимость, - все в нем вызывало у меня желание немедленно зачистить пространство.

- Марат! Друг мой! - Громов раскинул руки, словно собирался обнять весь кабинет. - Ты скрываешь сокровища. Это просто преступление против искусства. Я слышал, ты нашел то, что считалось утраченным. Те самые фрески. Я должен их увидеть.

Марат медленно поднял голову. Его лицо было непроницаемо, как поверхность замерзшего озера.

- Виктор, ты пришел сюда без приглашения, чтобы поговорить о слухах? - голос Марата был тихим, но в нем слышался лязг металла.

- Слухи? О нет, это не слухи, - Громов подошел к столу, игнорируя ледяной взгляд Яны, которая даже не пошевелилась. - Мои источники утверждают, что ты держишь здесь оригинал, который может перевернуть представление о позднем ренессансе. И, судя по тому, что я вижу, ты завел себе личного реставратора.

Он повернулся ко мне, и я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Громов смотрел на меня так, будто я была экспонатом под стеклом. Он оценивал мою позу, мой взгляд, мои руки, испачканные в пигменте, который не отмывался до конца.

- Очаровательно, - протянул он, делая шаг в мою сторону. - Какое поразительное сходство с центральной фигурой на фреске. Марат, ты всегда был склонен к фетишизму, но это... это уже за гранью простого коллекционирования. Это почти одержимость.

- Виктор, выбирай выражения, - Марат встал, и я заметила, как напряглись его плечи. Это было едва заметное движение, но для меня оно прозвучало как выстрел.

Я стояла, прижавшись лопатками к холодному стеллажу с книгами. Внутренний критик в моей голове, говорящий голосом моей первой наставницы Ольги Петровны, сурово шептал: Держи блок, Нелли. Не позволяй им увидеть, что ты боишься. Связующее вещество в твоей душе должно быть крепче, чем в твоих красках. Ольга Петровна всегда говорила метафорами, и сейчас ее голос был единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто убежать из этой комнаты.

- Марат, давай не будем играть в эти игры, - Громов оперся руками о стол. - Ты знаешь, кто я такой. Я могу подтвердить подлинность этих работ одной своей подписью. Или разрушить их репутацию одним абзацем в журнале. Ты ведь не хочешь, чтобы поползли слухи о подделках? А ведь они поползут, если ты не допустишь меня к осмотру.

Я видела, как Громов лжет. Его ложь была многослойной, как некачественная реставрация. Он переминался с ноги на ногу, его пальцы нервно теребили край шарфа, а глаза постоянно соскальзывали с лица Марата на сейф в углу. Он пришел сюда не за искусством. Он пришел за властью, которую давало обладание тайной.

- Подлинность моих коллекций не нуждается в твоем подтверждении, Виктор, - Марат подошел к нему почти вплотную. - И я не терплю шантажа. Степан выведет тебя сейчас, или он вынесет тебя через десять минут. Выбирай.

Громов рассмеялся, но смех был сухим и коротким. Он снова посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то злое, почти торжествующее.

- А ты, милая девочка, - обратился он ко мне, понизив голос, - ты ведь понимаешь, во что ввязалась? Ты думаешь, ты здесь для того, чтобы спасать искусство? Ты здесь, чтобы стать его частью. Буквально. Ты когда-нибудь задумывалась, почему эти фрески так хорошо сохранились?

Я промолчала, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Марат сделал знак Степану, который мгновенно появился в дверях, его массивная фигура заслонила свет из коридора.

- Уходите, Виктор, - сказала Яна, не отрываясь от своих бумаг. - Ваш визит не был согласован, а ваши претензии не имеют юридических оснований. Мы зафиксировали попытку вымогательства.

Громов фыркнул, поправляя шарф. Он направился к выходу, но, проходя мимо меня, задержался на секунду. Марат был в двух шагах, но Громов успел наклониться к моему уху. От него пахло старым вином и чем-то гнилостным, как от непросохшего подвала.

- Эти фрески написаны кровью тех, кто был здесь до тебя, - прошептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. - Посмотри внимательнее на пигменты, Нелли. Марат не коллекционирует живопись. Он коллекционирует души, запертые в краске. Ты следующая.

Он ушел, громко хлопнув дверью. В библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая только монотонным тиканьем часов. Старик-часовщик закончил свою работу и теперь медленно собирал инструменты в кожаный саквояж. Он посмотрел на меня своими выцветшими глазами и едва заметно покачал головой.

- Время не обманешь, дочка, - проскрипел он. - Его можно только завести на новый круг. Но пружина рано или поздно лопнет.

Марат стоял ко мне спиной, глядя в окно на город, который расстилался внизу, как огромная серая карта. Его фигура казалась монументальной, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край стола. Он был в ярости, и эта ярость была направлена не только на Громова, но и на меня, за то, что я стала свидетельницей этой сцены.

- Аркадий, убери здесь все, - бросил Марат, не оборачиваясь. - Яна, подготовь документы для иска о защите репутации. Я хочу, чтобы Громов до конца жизни не мог отличить холст от туалетной бумаги.

Яна кивнула и начала быстро собирать папки. Аркадий принялся поправлять книги на полках, двигаясь бесшумно и эффективно. Я чувствовала себя лишней в этом отлаженном механизме. Мое тело требовало движения, сброса напряжения. Мне хотелось оказаться в спортзале, чувствовать под ладонями шершавую поверхность брусьев, слышать звук собственного дыхания, а не этот давящий гул тишины.

Я направилась к выходу, стараясь не смотреть на Марата. Но когда я уже была у двери, его голос догнал меня.

- Нелли.

Я остановилась, не оборачиваясь. Мышцы шеи затекли, голова казалась тяжелой.

- Не слушай его, - сказал он тише, чем обычно. - Громов - стервятник. Он питается страхом и домыслами. Твоя работа - фрески. Все остальное тебя не касается.

- Кровь, Марат? - я все-таки обернулась. Мой голос звучал на удивление твердо, хотя внутри все дрожало. - Он сказал, что они написаны кровью. Ты ведь знаешь состав пигментов. Ты ведь изучал их больше, чем кто-либо.

Марат наконец повернулся. Его взгляд был тяжелым, он словно придавливал меня к полу.

- В искусстве всегда есть жертва, Нелли. Ты как никто другой должна это знать. Разве ты не отдаешь себя всю, когда стоишь у мольберта? Разве твои мышцы не болят после целого дня работы? Это и есть та самая кровь. Громов просто любит дешевые метафоры.

Он подошел ко мне, и я почувствовала, как изменилось давление воздуха. Он остановился в нескольких сантиметрах, так близко, что я могла видеть мелкие морщинки в уголках его глаз. Его рука поднялась, и я невольно зажмурилась, ожидая удара или захвата, но он только поправил выбивавшуюся прядь моих волос. Это прикосновение было холодным и функциональным, как проверка качества материала.

- Иди в мастерскую, - скомандовал он. - Тебе нужно закончить центральный фрагмент. Завтра приедут оценщики, и все должно быть идеально. Никаких дефектов, Нелли. Никаких кракелюров.

Я вышла из библиотеки, чувствуя, как ноги становятся ватными. В коридоре я столкнулась со Степаном. Он стоял у лифта, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен в никуда, но я знала, что он фиксирует каждое мое движение. В этом доме не было слепых зон.