– Нет, не думаю. Просто она не особо разговорчивая и не может сказать слова поперек. Гэ Линъи относится к ней как к понравившейся вещи – красивой, но неодушевленной.

Общежитие школы для девочек Святой Терезы представляло собой двухэтажное здание, тоже ничем не примечательное, притаившееся в северо-западном уголке на территории школы: желтые стены, красная черепица, выкрашенные в зеленый оконные рамы.

У здания не было отдельного забора, но поблизости высадили несколько рядов деревьев, которые стали естественной оградой для внутреннего дворика. Во дворике стояли стол и стулья из камня и сверху донизу увитая виноградной лозой арка. Большинство деревьев были из семейства розовоцветных, у которых сейчас как раз разгар сезона цветения. Перед зданием росли еще две магнолии, но те уже отцвели.

Напротив входа в общежитие на первом этаже располагалась комната коменданта, в поле зрения которой должен был попадать каждый входящий и выходящий. С гордо поднятой головой я шагнула в распахнутые двери.

Комендантша общежития оказалась намного моложе, чем я себя представляла, – лет двадцать, не больше. Щеки без намека на румянец и бледные губы делали ее похожей на больного, только-только оправившегося после долгой болезни. Она сидела за деревянным письменным столом и, мрачно сдвинув брови, вязала свитер.

Возможно, чтобы угодить мадам Чэн, она тоже оделась в викторианском стиле. Однако то же самое черное платье делало ее похожей совсем не на вдову, а на гувернантку с несчастной судьбой, вынужденную начать работать в заброшенном особняке, в котором в любой момент могут проснуться привидения.

Рядом с комендантшей сидела девочка, та самая, которой недавно делала выговор мадам Чэн. Она умылась и расчесала волосы, но на воротнике еще виднелись разводы от воды. Когда мы вошли, она от руки переписывала, черта за чертой, напечатанные в типографии школьные правила.

Я протянула комендантше визитную карточку и объяснила причину визита.

– Я слышала о вас, госпожа Лю, – с вежливостью, свойственной интеллигенции, сказала она нежным голосом, в котором не было еще следа ни сигаретного дыма, ни алкоголя, ни жизненного опыта. – Вы ведь помогли школе с расследованием одного дела?

– Расследованием это трудно назвать, я всего лишь вернула пропавшие деньги.

Она глянула мельком на стоявшую рядом со мной Ли Шуньянь и снова перевела взгляд на меня.

– Если мадам Чэн дала разрешение, то, пожалуйста, проходите. Но есть одно условие: нельзя фотографировать.

– Не переживайте, я беру с собой фотоаппарат, только когда дело связано с адюльтером, – сказала я и открыла сумку, продемонстрировав ей содержимое.

К счастью, сегодня, повинуясь интуиции, я не взяла с собой револьвер, иначе, чего доброго, она решила бы, что я пришла их грабить. Но к латунному кастету, который я привезла из Америки, она не проявила никакого интереса. На случай вопросов я уже приготовилась было соврать, что в свободное время с его помощью тренирую руки, но она не спросила.

Выйдя из комендантской, Ли Шуньянь повела меня в комнату, где жили она и Цэнь Шусюань.

Это было темное помещение, по размеру не больше музыкального класса. Убранство отражало то ли стремление владельцев к эстетике «природной красоты»^[9], то ли слепую веру в догму: «Орнамент – это преступление»^[10], но никак не напоминало жилище девушек из богатой семьи. У окна стояли два обшарпанных письменных стола, напротив друг друга у западной и восточной стены – две кровати, застеленные белыми простынями, какие я видела только в больницах. А кроме этого – лишь платяной шкаф да этажерка, на которой стоял таз для умывания. Под потолком висел светильник с абажуром, а на столе никакой лампы не было, значит, по вечерам им приходилось делать домашние задания сидя спиной к свету – донельзя глупая планировка.

Но, увидев на окне шторы из патриотичной ткани^[11], я вновь подумала, что школа для девочек Святой Терезы по праву считается школой для аристократов. В государственных школах из таких тканей шили форму для учениц, а здесь она сгодилась разве что на шторы.

Ли Шуньянь положила ноты на стол слева.

На ее столе стопкой лежали книги разного формата, занимая также часть подоконника: самые большие по размеру, должно быть, ноты, а остальные, наверное, философские труды, которые читают те, кто любит Эйкена. Вероятно, для того, чтобы зафиксировать стопку и не дать книгам упасть, Ли Шуньянь поставила справа и слева по увесистому «кирпичу». Один из них – словарь английского языка, подобный тому, что героиня «Ярмарки тщеславия» выбросила из окна кареты^[12], а другой – «Библия короля Якова»^[13]. Еще несколько книг лежали на столе горизонтально, самая верхняя – «Именитые викторианцы» Джайлза Литтона Стрэчи, скорее всего, ее им задали на уроке английского, потому что на соседнем столе Цэнь Шусюань я заметила точно такую же.

Книги Цэнь Шусюань лежали на ее столе в беспорядке. Кроме учебников и изданий на английском языке, очевидно также служивших учебными пособиями, в подборке книг не было никакой логики, словно она покупала их с закрытыми глазами. Там были и сборник стихотворений In Memoriam Теннисона, и литография «Полного собрания китайской поэзии», изданная «Затерянной в горах библиотекой опавших листьев»^[14], и даже роман о любовном треугольнике авторства некого писателя левого крыла.

– У вашей соседки широкий круг интересов.

– Вы об этих книгах? – Она мельком взглянула на соседний стол. – Наверняка все подарила Гэ Линъи, так что они показывают только ее интересы.

– Дружить с таким человеком, как барышня Гэ, должно быть, довольно утомительно: подстраиваться под ее интересы совсем не просто.

– Не думаю, что это так уж сложно, достаточно просто ничем не интересоваться.

– Как ваша соседка?

– Да, как моя соседка. – Она втиснула «Смысл и ценность жизни» среди других книг, рядом с «Теорией творческой эволюции» в переводе Чжан Дунсуня^[15]. – Иногда я думаю, действительно ли все люди обладают сознанием и свободой воли, или только некоторые, а остальные живут, управляемые какими-то другими, физиологическими законами, словно ходячие мертвецы.

– «Иногда» – то есть когда общаетесь с Цэнь Шусюань?

– Да.

– Если у нее и вправду нет ни сознания, ни свободы воли, то она не будет возражать, если я загляну в ее вещи.

– Сомневаюсь, что вы что-то найдете, – сказала она. – Как бы то ни было, я прожила вместе с Цэнь Шусюань почти год и знаю, что она за человек. Она не ведет дневник, не пишет письма, не ходит к комендантше, чтобы позвонить родным. Из школы она всегда уходила только в компании с Гэ Линъи. Одежда в шкафу, кроме пары вещей, которые она привезла с собой из дома, – все подарила Гэ Линъи. И книги тоже. Если в ящике лежат какие-то безделушки, наверняка их тоже купила Гэ Линъи… Глянув на ее вещи, вы многое узнаете о Гэ Линъи, но о моей соседке, скорее всего, ничего.

– А шкатулку, о которой вы упомянули, ей тоже подарила Гэ Линъи?

– Вряд ли. Она принесла ее с собой, когда заезжала в общежитие, а тогда она еще не попала в окружение Гэ Линъи.

Все оказалось так, как и сказала Ли Шуньянь: я просмотрела вещи Цэнь Шусюань в шкафу, все выдвижные ящики, пролистала каждую книгу и тетрадь, но не нашла ничего и, более того, не увидела ни единой фразы на китайском, написанной ее рукой. Для церковной школы, где обучение ведется полностью на английском языке, в этом, конечно, не было ничего удивительного. Домашние задания на английском она писала твердым, ровным почерком, похожим на типографский шрифт, и нигде в ее письме не прослеживались ни эмоции, ни хотя бы малейшие детали ее личности.

– Где она раньше хранила ту шкатулку?

– В платяном шкафу. Я ни разу не видела, чтобы она ее доставала.

– Она специально вернулась в школу, чтобы ее забрать, и выбрала такой способ, чтобы комендантша ее не увидела. Шкатулка, должно быть, очень для нее важна, или же ей срочно понадобилось что-то оттуда.

– Возможно, она вышла замуж, – сказала Ли Шуньянь. – Может, это приданое, которое ей оставила мать. Я слышала, она умерла несколько лет назад.

– Если она вышла замуж, почему не сказала Гэ Линъи?

– На ее месте я бы тоже скрыла от Гэ Линъи. Барышня Гэ с таким трудом нашла себе тихую, покорную приспешницу и, узнав, что та собирается замуж, наверняка стала бы чинить препятствия. Так что лучше держать все в тайне. Госпожа Лю, позвольте дать вам совет. Если вас действительно наняла Гэ Линъи – лучше сейчас же откажитесь от расследования, если продолжите – всем будет только хуже.

Сказав это, Ли Шуньянь задернула шторы, зажгла единственную в комнате лампу, села за свой стол, открыла «Именитых викторианцев» и стала тихонько читать вслух.

Я поняла этот намек, что мне пора уходить, и сказала: «Я пойду», – а после добавила: «Спасибо!» Ли Шуньянь махнула левой рукой, не прерывая чтения, что я расценила как: «До свидания!»

На обратном пути я еще раз заглянула в комендантскую, та несчастная девочка еще не закончила переписывать школьные правила. Возможно, считая, что она недостаточно страдает, комендантша ткнула вязальной спицей в лист, указывая на ошибку. Девочка тяжело вздохнула, молча взяла чистый листок и начала переписывать все заново.

– Кстати, – обратилась я к комендантше. – Мне сказали, что в воскресенье вечером отец Цэнь Шусюань звонил сюда. Трубку взяли вы?

– Да, я. – Она продолжала вязать, низко опустив голову, и без раздумий ответила: – Я сказала ему как есть, что его дочери нет в школе.

Я спросила ее, что она думает о Цэнь Шусюань.

– Очень тихая, было бы намного лучше, если бы все пансионерки были такие, как она.

– А обычно шумно?

– Будет, когда вернется та неугомонная компания. Их сейчас нет.

Жаль, но увидеть оживление в общежитии мне было не суждено.

Когда я вышла из здания общежития, внутренний дворик полностью скрылся в закатной тени деревьев. Не сказать чтобы сегодняшнее расследование не дало совсем никаких результатов, – по крайней мере, я составила предварительное мнение о Цэнь Шусюань и выяснила вот что: почти никто ее по-настоящему не знал.

По длинной галерее я пошла к выходу с территории школы и остановилась поговорить с привратником.

Лет шестидесяти, хромой, с ослепшими глазами, привратник напоминал персонажа «Отверженных». Даже если он будет бежать со всех ног, догнать девочку-ученицу ему не под силу, поэтому школьное начальство, поставив его на эту должность, могло ни о чем не волноваться. Конечно, если в школу однажды вломится настоящий злодей, самое большее, что сможет сделать привратник, – вызвать полицию по телефону, стоящему на его столе.