– Он там… Я его видел… Он пообещал: приходи, помогу. Время назначил. А теперь…

– А теперь не откроет, – без обиняков поведал Владислав Николаевич. – Я – координатор, – горделиво сказал он. – Приходи – помогу.

– Как вы мне будете помогать? Тут не координатор нужен…

– Я – особый координатор.

– Волшебный?

– Практически.

– Но вы же не знаете… И не сможете… – Право же, паренёк был похож на принца. На грустного пьяного принца.

– Нет ничего на этом свете, что могли бы там, – показал Уралов пальцем на закрытую мастерскую, – но не могли бы тут, – ткнул себе в грудь. – Приходи – помогу, – в той же интонации повторил он.

– Ии… когда?

– Да хоть сейчас. – Координатор допил «Ahti», громко поставил фигурную тару на ступеньку рядом с пареньком и картинно протянул ему руку:

– Вставай. Только сначала ещё этой твоей дряни прикупим.

– У меня есть, – пожал плечами парень и вдруг нелепо и резко, как тряпичная кукла Эки, наклонился в сторону.

– Э, э, – придержал его за плечо Уралов. Но оказалось, паренёк просто полез в карман.

Нет, не просто.

За «Ahti».

– Молодец, – похвалил Уралов.

– Нет, – покрутил длинноволосой головой паренёк. – Я несчастный человек. Янис Смилгис.

– Я не – чего? – не расслышал координатор.

– Янис, – повторил он, – Смилгис.

– Грек?

– Нет.

– И я, – широко улыбнулся Владислав Николаевич. И вдруг осознал, каким простоватым и даже глуповатым выглядит сейчас его лицо, каждой мышцей ощутил, что перестал его контролировать. А когда он перешёл с пареньком на «ты»?.. Ну, когда бы ни было, всё правильно, так и надо. Он чувствовал себя странно, но хорошо. До странного хорошо. Так, как давно уже не чувствовал, да и теперь, в общем-то, не собирался. Но что же делать, не сопротивляться же этому «хорошо», уже разлившемуся, долетевшему до каждой клеточки. Если его и повело (а это, конечно, так и есть), то на обычное его опьянение – перекашивание-перекривление – похоже не было. Было именно хорошо. Восприятие мягко, едва заметно подкрасилось какими-то радужными дугами, цвета потеплели, формы приблизились – но не выпирая, а как бы с одобрительным вниманием наклоняясь к самому лицу… Хо-ро-шо. Нет, не так. Хорошоооооо. Тем неправильнее было, что недогреку этому плохо. – Вставай. Пошли. Янис…

Янис лежал на полу, раскинув русым веером по бежевому ламинату свою слабоволнистую причёску. Мордой вниз. Уралов был всё ещё в ярости, так что – не лицом, мордой. Наглой, бессовестной, только что Уралову, в его собственной квартире, угрожавшей.

Победитель ещё немножко постоял над поверженным – грозно постоял, сурово, будучи готовым в любую секунду повторить удар, хороший такой, внятный удар почти полным фигурным флаконом по башке, – потом силы ярости начали его покидать, да и повторять необходимости не вырисовывалось, и он сел рядом, на пол, умудрившись не донести, уронить таки это «Ahti». Не разбилось. Толстенное стекло, деликат-ламинат. Ну, и сверх того – пьяным везёт.

Зинка сидела на кресле напротив. Вид у неё был, мягко говоря, сюрреалистичный.

Обычно на этом месте, в этой позе «сижу-отдыхаю» она глядела немигающим фиолетовым взглядом в свою любимую точку. Её любимая точка, как утверждал Уралов, была всегда прямо перед ней, хоть она в этом и не признавалась.

– Я люблю только тебя, – проникновенно говорила она.

– И точку.

– Я люблю только тебя.

– И точка. Дискуссия окончена то есть! Не поняла?

– Поняла. Никаких дискуссий, милый.

– Вот и молчи. А то башку скручу.

Насчёт башки он не шутил. Она была съёмной. Производитель говорил, компактная комплектация, злые языки поговаривали порнографическое другое. Злым языкам верилось в разы больше – в чём компактность? Руки-ноги не скручивались.

Однажды он действительно снял ей голову, но говорящее безголовое нечто производило неприятное, если не сказать пугающее впечатление. Это было сюрпризом, но где-то на туловище тоже были динамики, и стоило отсоединить голову, как и оно заговорило!

Довольно скоро присоединил обратно, хотя Зинкина реакция и забавляла: это было похоже на растерянность, которую ни в коем случае нельзя показать. Он и не ожидал таких сложных реакций. Сложных, не вполне понятных и для него самого: ладно растерянная голова, но растерянное тулово? На грани понимаемого…

Сегодня, оставшись, так сказать, на руках с дохлым мышем и его ультрамодным загоном, он не то чтобы придумал – он почуял, что можно сотворить что-нибудь этакое. И это будет весело. Неожиданно уж точно.

На удивление, он не забыл этот загон-мэзон в машине, а уже вваливаясь в квартиру со своим гостем – гостем сразу в двух смыслах, и в домашнем, и в «координаторском», – вдруг вспомнил, что весёлое с неожиданным множатся на количество зрителей. Пьяный тоскливый «принц» поплёлся в туалет, а Уралов, которому было хорошо и всё лучше, кинулся к Зинке.

Встряхнуться, посмеяться Янису было бы только на пользу, дорОгой он вёл себя ни к чёрту * выражение, не одобряемое, но разрешённое СРЭК *.

Треть пути шли пешком, Гида (в недоумении, как казалось Владиславу Николаевичу) скользила рядом – так Янис был верен «Пешему ходу». Но потом усталость или просто пьяная забывчивость, а скорее всего всё вместе победили верность, и на очередное предложение Уралова ехать, а не идти было получено согласие.

Ехать было, конечно, проще, но хоть пешком, хоть на авто Янис тосковал, жаловался и ныл с практически одинаковой интенсивностью.

Понять его было можно и, наверно, нетрудно, его история была действительно печальной и даже трагичной, но Уралову продолжало хорошеть, продолжало как будто по инерции, он и новый-то флакон открыл только когда приехали, и в этом своём хорошем он не видел (по крайней мере пока) места для сочувственного выхода к чьей-то тоске.

Его даже братец-Кролик-Женя не так чтобы расстроил, хотя то, что рассказал Янис, можно было смело назвать жутким. Или жутко назвать смелым. Дело касалось покойника, точнее покойницы, а с братцем был давний уговор – со жмуриками не связываться. Слишком это тонкий лёд, слишком вот именно – жутко. И братец, каким бы ни был упрямцем и идиотом, вроде как не рвался это табу нарушать. До сих пор. А теперь, значит, вот как…

Дело было вот в чём.

Янис потерял девушку. Всё случилось быстро, глупо, кроваво, у него на глазах – она не пристегнулась на какой-то сильно «вжикнутой» карусели.

Произошло это два года назад, но время не лечило. Янис жил как во сне, не помогала ни учёба, ни заходы вроде этого «Пешего хода», хотя чего только активистом он ни был. Так и активничал – как в активном сне. Быстрый сон – всё равно сон. Психотерапевты твердили: ты должен отпустить. Психиатр назначил что-то бодрящее. Бодрости прибавилось. Это был быстрый, активный, бодрый сон.

Однажды, убродившись до дрожи в коленях по мосту на «Остров надежды» (самые красивые пейзажи, две смотровые площадки), он спустился зачем-то под мост, где и наткнулся на счастливую бомжиху. Долгий разговор с нею был разговором непрерывно несчастного человека с непрерывно счастливым. Как Янис был в быстром, мучительном сне, так бомжиха – в ровной, прекрасной яви. Это она подсказала ему обратиться к сапожнику на «Острове». За ровной, прекрасной явью. Насколько можно было понять из Янисова нетрезвого пересказа, счастливая обитательница подмостья рекомендовала сапожника кем-то вроде мейкера такой яви.

Уралов поначалу было подумал, что братец собирается провернуть то, что проворачивает обычно, свой фирменный трюк – свяжет беднягу с какой-нибудь вещицей, и вуаля, вот оно, счастье. Всего-то делов – пыль с вещицы смахивать. А можно и не смахивать. Счастье с пылью не конфликтует. Там, где счастье, и пыль счастливая.

Быдло-образин, тех, у кого уж совсем ничего нет, только они сами да то, что на них, он частенько с обувкой связывал. С обувкой связки хорошими получались, лучше, чем с одеждой, тряпьём, потому что (во всяком случае, братья додумались до такого «потому что») у обуви своя, чёткая форма. Твёрдость. Одежда – что лист на ветру, и связь получалась слабее, тоньше…

Однако передавая разговор с сапожником, Янис несколько раз повторил:

– Он пообещал… Он так и сказал: соединю тебя с твоей Наташей!

Разлившаяся по Уралову хорошесть и для озадаченности места не оставила, он просто принял к сведению, решив подумать обо всём этом потом, после.

О том, как он собирается помогать Смилгису и представляется ли вообще возможным кому-то помогать в таком состоянии, он тоже не думал, и это было легко. Он ни о чём сейчас не думал. Ни о чём, кроме своей весёлой оригинальной задумки с мэзоном. С Зинкой и мэзоном. Зинка – и мэзон, созданы друг для друга!

Когда недогрек явился из туалета, Зинка сидела в кресле: ровная осаночка, стройная нога на стройной ноге, а вместо головы – мэзон. Стилизованный золочёный глобус. Голова, дабы не отсвечивала, не отвлекала, была закинута подальше, в жирный антресольный шкаф (его выпуклые дверцы были такими толстыми, что наводили на мысль о жировой прослойке). Только вот…

Уралов не мог понять, почему на руке у Гузели всё это дело не воняло, а теперь, сколько ни закручивай, – вонь как от стаи обосравшихся грызунов. Возможно, он ненароком нажал на какое-нибудь проветривание, иконок там хватало, а разбираться были ломы.

Шар он укрепил, засунув обручем браслета вниз, в шею, так что виден был только сам шар, а поскольку он был значительно меньше головы, вид получался, плюс ко всему, ещё и какой-то «микроцефальный».

Уралов счёл это особым шиком и стоял около Зинки буквально в предвкушении – как будто Янис войдёт и увидит чудесный подарок, который ему в его кошмарном сне (или сонной жизни, всё-то у него перепутано) и не снился.

– Зинаида, у нас гости.

– Здыр… ррз… здраштвуйте…

Похоже, голосовуха барахлила. Может быть, она где-нибудь в горле? Прижал браслетом?

– Щас… – Уралов имел в виду, что сейчас поправит, но что-то так сильно, так моментально расстроился, хорошесть вдруг схлынула как волна, и стало не по себе и даже каким-то ледяным образом холодно. Он схватился за флакончик – восстановить, так сказать, здоровье – но подал голос Янис:

– Зачем вы это сделали?!

И голос этот был возмущённым, негодующим, в своём осуждении достаточно твёрдым. Пьяный координатор и не думал, что его пьяный сотоварищ способен на такой голос.

– Что? – переспросил он возмущённого недогрека. – Что ты сказал? – Теперь ему было не холодно. Теперь как раз жарко. Жарко и пусто, как в пустой духовке, в которую срочно надо что-то закинуть.

– Это акт насилия, – голосом, какой Уралова всё ещё изумлял, продолжил Смилгис. – Это издевательство. Вы не имеете права. Вы… Я – активный участник ВПВ: УГН, и я сообщу… – Но выговаривая аббревиатуры, Янис опять начал заплетать язык и сильно покачнулся. Видимо, выдохся стараться быть трезвым.

– Молчи, – почти шёпотом предупредил Уралов. Он уже знал, что второй раз предупреждать не станет.

– Я из Вэ… Пэ Вэ… Я из У Гэ Нэ, там разберутся… – успел промямлить «активный участник»…

Теперь Уралов сидел на полу рядом с бессознательным телом Яниса и не знал, что делать.

Больше всего ему хотелось просто прилечь. Накатила такая тяжеловесная, придавливающая усталость, что… просто прилечь… И он прилёг, прямо здесь, на ламинате, на минутку.

Очнулся от страха, затопившего прямо во сне. Как будто реально им захлёбывался.

Темнотища. Свистнул вполсилы – вполсилы засветился потолок. Или нет – наверно, в четверть. Видимо, сил не ахти. Не «Ahti»…

– Зинка, сколько время? Фу ты, какая ж ты страшная. Ещё и воняешь.

– Один час четырнадцать минут, милый.

Ответил чуть погодя. Соображалось просто никак, тягуче-тягостно.

– Гамбургский утюг тебе милый…

Янис лежал на спине. Перевернулся – значит живой, и то хорошо.

– Да, Зина… Безголовая ты тварь… У нас гости… – пробормотал Уралов машинально.

– Здравствуйте! – машинально в прямом смысле – чистенько, как надо, как должна – отозвалась «безголовая тварь».

– Очухалась, – усмехнулся он, вспомнив про её заикания. – А вот ещё же и этот очухается… Ещё и…

Он вдруг замолк, встрепенувшись. Идея острой синей молнией ударила в его тяжёлые сонные мозги. Это было озарением – синим таким озарением. Синим и каким-то эксцентрическим, словно молния эта шарахнула где-то сбоку. Но уж какая была, другой можно и не дождаться…

Надо связать Яниса и Зинку!

Не верёвкой, разумеется. Надо провести связь. Это решит проблему хотя бы временно, на ближайшее «потом», ведь если её не решить, ближайшее Ураловское «потом» – на нарах. А под окошком в клеточку ещё и эти угээновцы дежурить будут, чисто волки под ёлкой. «Волна против волны: убьём гада насилия» – кажется, так они расшифровываются. Краем уха Уралов слышал, что они выкупают у полиции задержанных и уж совсем без проблем – осуждённых. Чтобы самим разбираться. Это незаконно, но… Проверять, что будет, если ты окажешься в этом самом «но», хотелось меньше всего.

Связать Яниса и Зинку значило, по крайней мере, одно: это «среднее арифметическое» будет подчиняться. Не так, как Зинка, конечно. Где-нибудь вполовину. Но Зинка – абсолютно, а половина абсолюта совсем даже не мало, совсем даже не плохо. Уж точно не потащится паренёк сдавать его куда бы то ни было – ни своим за выходку с её головой, ни полиции за выходку… опять же с головой! Его собственной.