Станислав Петрович смотрел на неё, а Михей – на Станислава Петровича. Пока снова не рассмеялся.

– Да ничего смешного, – набычился Каравайчук.

– Ничего, да… Эх, Стасик, – ещё раз крякнул, утихомириваясь, инвалид. Потом стал совсем серьёзным – даже чересчур, и не шла ему эта серьёзность, черты заострились, бородка торчит, как-то даже весь потемнел – и уставился на «Стасика».

– Что? – не выдержал тот.

– Болит что не болит.

– В каком смысле?

– Болит что не болит.

– А повторяешь зачем?

Михей развёл руками:

– Сам не знаю, зачем повторяю.

– Фокусничаешь, – выказал понимание дела Станислав Петрович. Да и чего тут было не понять? Болтает кудесник-бородач, чтобы не молчать, чтобы не расслабляться.

– Фокусничаю. Не могу я тебе помочь, мил-человек. Не всем могу.

– Посмотрим ещё. Может, уже и помог, – уклончиво ответил Каравайчук. Кое-какие выводы уже стучались в его, по-своему сообразительную, голову.

Во всяком случае, уезжал он не без идей по новациям. Было решено: исключить лечебную «индивидуалку», скопом так скопом (исключить не получилось, но ограничил и ощутимо);

разнообразить приёмы (получилось, и получалось впредь);

обзавестись помощницей, и не холодной бабкой, а горячей девицей (получилось, не получилось, опять получилось… – горячее остывало и сменялось другим горячим, вскоре стало ясно, что это и есть его единственная личная жизнь).

Ну, и в плане «лицензии» дело продвинулось: решил говорить, что он Михеев ученик. Сначала осторожно, с оглядкой, а потом, видя, что последствий нема, во весь голос.

Но кроме идей, увёз он и некий осадок. «Болит что не болит» не было единственным когнитивным провалом. Запомнилось и ещё кое-чего из непонятного. Не потому что поверил в мистическое происхождение этого непонятного, об этом не было и речи, «нет» вообще и «нет» в частности. В сознании Каравайчука место Михея было раз и навсегда определено: клоун, которому везёт больше. Больше совпадений – ширше слава, вот и весь секрет. Да: и фокусы у него наглее, тоже немаловажно. Не сложнее, а именно наглее. Кроме болтологии, собственно ничего он и не пытался изобразить, ну, ещё немножко игры на нервах, как с той его «Васильной». Но тут хоть завидуй, хоть нет, а наглые фокусы – другой уровень, выше головы не прыгнешь, перфекционизмом Каравайчук не страдал. Зато страдал любопытством. Хотел даже ещё раз к Михею наведаться, но прособирался, не успел. Целитель оказался классическим сапожником без сапог – не только инвалидом, но и не зажился, пару лет ещё протянул, не больше.

Вот что он сказал Станиславу Петровичу, когда тот был уже в дверях: «Будешь как я. Но недолго!», – и засмеялся своим мерзейшим смехом селезня.

Вот и думай, что это значит. Что он такого предположил в псевдоученике? Может, и ничего не предполагал, просто напугать вздумал. Мол, тоже инвалидом будешь, Стасик! Готовься.

А может, таки разглядел в нём талант? Большой талант по части «облапошить»? Мол, будешь такой же крутой целитель. Крутой, с серьёзной «крышей», состоятельный. Михей-то, понятно, не бедствовал. Вонял он от эксцентрики, а захотел бы – в Кензо бы купался, дурень… Вот и кто тут «дурья башка», кто «ещё и дурак», размышлял порой Каравайчук. А в последнее время горизонт его размышлений расширился. Что, если Михей и впрямь что-то видел, слышал, знал?

И ясное дело, такие расширения не от хорошей жизни бывают. Что-то с ним последние дни происходило. Казалось бы, недолго происходило – три дня, началось в эту среду, – а вымотало в край.

СРЕДА.

Проснувшись, как обычно, по будильнику и как обычно, заглушив его наощупь, Каравайчук охнул.

Охнул так, что сам себя, своего голоса испугался. Это был стон, вздох, захлёб и крик в одном. Это был ужас. Причём ужас №2. Ужасом №1 было то, по какому поводу был этот захлёб. Всё было чёрным. Всё, абсолютно. И это не было темнотой ночи, да и вообще какой бы то ни было темнотой, а чем было – никаких догадок. Так бывает в мультике, но не бывает в жизни: одинаково чёрные предметы на ровном чёрном фоне давали знать о своём существовании лишь тоненькими линиями силуэтных границ. Цвета пропали. Цвета, свет, объём – пропало всё, кроме черноты.

Станислав Петрович лежал, замерев. Он не был уверен, что в эту черноту можно вставать. Кроме прочего, она выглядела враждебной или, вернее будет сказать, какой-то затаившейся. Словно вот-вот включится свет – но уже совсем не тот, что был. Или поплывут и запутаются тоненькие границы. Или чёрт его знает, что ещё.

– Глаза или всё-таки башка? – пробормотал он, пытаясь мыслить логически. Если логически – зрение или психика, третьего не дано. Раньше проблем ни с тем, ни с другим не было, но всё когда-то начинается. Может начаться. Не дай бог…

Он укрылся с головой, и чернота стала сплошной, «беспредметной». Не сразу, но постепенно это начало успокаивать. А потом вдруг показалось, что чем дольше он так пролежит, тем больше вероятность «благоприятного исхода» – ухода этой необъяснимой, совершенно нереалистичной, «анимационной» черноты.

В итоге он уснул. Уж как это у него получилось, учитывая абсурд происходящего, – но получилось. Тёплая духота придавила, неподвижность убаюкала.

Спал без снов, а проснувшись, сразу вспомнил о кошмаре и решительно откинул одеяло.

В первую секунду дрогнул – чернО. Но тут же отлегло. Не, не чернО. Обычно. Обычная темнота. Правда, куда делся день? Но тут догадки как раз были (неужели проспал? всю среду?). Догадки оказались верны. Как говорится, предчувствия его не обманули.

Два часа ночи, фактически четверг. Неприятно конечно, но не критично. Он числился гештальт-специалистом в Центре медицины «Триада», но график был таким свободным, а обязанности такими расплывчатыми, что переживать не приходилось. Пропустил пару встреч, поправимо. Если, конечно, вообще доведётся что-то поправлять. Тут такие дела, что, возможно, уже и нет.

– Хрень какая-то… – задумчиво проговорил Станислав Петрович, а потом сказал то, что совершенно не собирался: – К чёрному краю я привыкаю.

Испуганно вытаращил глаза: «Вот блядь. К чему это я?». Рот уже боялся и раскрывать, но тот словно сам раскрылся: – Не ад, не рай – такой край. («Вот блядь!..»)

Так и лежал с вытаращенными глазами, пока не рассвело. Не чувствуя ни голода (а уже пора бы), ни времени.

ЧЕТВЕРГ.

Вот что надумал наш Станислав Петрович ко времени подъёма: будем посмотреть и надо отдохнуть.

Поначалу, слава богу, особо смотреть было не на что. Утро было как утро, без аномалий, и Каравайчук плотно занялся вторым пунктом плана: позвонил шефине, мол, болен, не ждите, общий привет, и принялся отменять мероприятия на текущую и следующую недели. Кроме одного. Увы, но субботний сеанс-лекцию можно было отменить только действительно ослепнув или уж как следует сойдя с ума. Анонсы идут, аренда проплачена, билеты продаются…

Всего один сеанс. Надо будет совершить это усилие. А потом – неделя отдыха. Мог переутомиться? Мог. Но это решаемо.

Ближе к полудню он решил, что неплохо бы выбраться из квартиры, развеяться. Воздухом подышать, по супермаркету побродить. Вот тут и началось…

Вернее сказать, продолжилось. Он подумал так практически сразу, не колеблясь: что это события одного ряда, вчерашнее – и то, что он увидел теперь, прямо у подъезда, едва из него появившись.

Прямо у подъезда в пакете копалась тётка. До безобразия толстая, в широком и длинном плаще, накинутым этакой попоной, она склонилась над стоящим на скамейке пакетом и методично, не торопясь в нём рылась, являя взору то колбасу, то пряники, то майонез. Но выбило из колеи Станислава Петровича, разумеется, не это.

На её спине, прямо поверх плаща, сияли очертания печени!

Это выглядело так, как если бы детям объясняли, где эта самая печень находится, и нарисовали. Схематично, силуэтом. Прямо на плаще. Вот, мол, она, детки. Здесь. Это – правая доля, это – левая.

Причём нарисовали каким-то невиданным футуристическим маркером – силуэт сиял почище светодиода, а цвет был из серии вырви-глаз, красный. Кислотно-красный. И странным образом, едва заметно, дрожал, – как будто или вот-вот раскочегарится ещё сильнее, или перегорит нахрен.

Тётка, вероятно почуяв, что на неё смотрят, прекратила рыть и выпрямилась… О боги Олимпа. Да это не тётка, это девушка!

Каравайчук даже издал какой-то невнятный возглас: плюс ко всему, девица была миловидной на мордаху. Брыльки, конечно, и хорошо уже наметившийся второй подбородок, но… Но Каравайчук готов был поклясться, за перевал привлекательности она не перевалила. Он бы даже, чем чёрт не шутит, познакомился. Няха. Вполне. Пока ещё. Вот только что там за печень…

Дева смотрела дружелюбно. Контур печени на обширной поверхности её спины продолжал сиять и дрожать.

– Что у вас… с печенью? – спросил Станислав Петрович и завис. Не собирался он этого спрашивать! Во всяком случае не сразу, во всяком случае не так.

Однако, не дожидаясь ответа или хоть какой-нибудь реакции, он шагнул к девушке и, положив правую ладонь на её кислотно-алую печёнку, назидательно, даже торжественно произнёс:

– Не зря лошадки едят овёс. Не ешь колбаску. Овёс – не вопрос!

– Вы псих? – девушка как-то не слишком удивилась, скорее разочаровалась. Вздохнула и вяло повела плечами, очевидно стряхивая руку Каравайчука.

– Кажется, да, – в тон ей согласился он, убрал ладонь и задумчиво констатировал: – Исчезло…

– Лечиться надо, – посоветовала девица.

– Угу. Тебе, – беззлобно подтвердил Станислав Петрович. Но девица не знала, что его следует понимать буквально. Она подхватила пакет и, переваливаясь, поковыляла прочь.

«А может уже и перевалила, перевал-то…» – подумалось Каравайчуку. Чудо-печень с её спины пропала. Если, конечно, вообще там была. А то, может, и впрямь лечиться надо…

Впрочем, в глубине души Станислав Петрович так не считал. В глубине души он, семимильными шагами, приближался к тому, что происходящее с ним и есть та самая мистика, в которую он – как человек – не верил, но которую он – как специалист – изображал. Вероятнее всего, это и было то самое, Михеевское, «Будешь как я. Но недолго».

Недолго – это хорошо, значит скоро кончится, значит панике отбой. Паника на руку кому? Врагу. Так говорил начштаба. Ну а если не он, так кто-нибудь ещё, не менее мудрый.

Появившуюся было мысль развернуться обратно, домой, Станислав Петрович отринул. Было решено перенести акценты на первый пункт плана – будем посмотреть.

И он посмотрел. Уж насмотрелся так насмотрелся…

В супермаркете всегда хватает народу, а значит и печеней, почек, желудков… Время от времени он просто физически не мог сдержаться и комментировал свои «видения» какими-нибудь воспитательными прибаутками а ля той лошадки с тем овсом – «Не жалей, дружок, минуток, ждёт внимания желудок!», «Я крошусь, устав – говорит сустав!» – и прочее в том же духе. В конце концов он ляпнул что-то про «пищеварение ни к чёрту» старшему логисту и был выставлен вон, то бишь – на свежий воздух.

Но и по свежему воздуху бродили, сверкая, сияя и мигая, печени, почки и желудки, а ему на язык, ниоткуда, сами собой, прыгали разные, иногда неожиданные, но всегда рифмованные про них словечки.

Каравайчука охватила какая-то эйфория. Его чуть не забрали в милицию, но прибывшие правоохранители, опознав его как «экстрасенса из рекламы», постановили, что это «профессиональное».

В результате за ним увязались какие-то погранично-психические личности, и он перемещался уже в их сумасшедшем окружении. Всё это было ярко и громко, как на ярмарке, усталости или хоть какого-нибудь повода прекращать он не чувствовал, пока вдруг, совершенно внезапно, словно питание отключили, ни рухнул прямо на асфальт, возле Магнат-Банка.

– Что, плохо? плохо?– закудахтали погранично-психичекие личности.

– Да нормально, – ответствовал Каравайчук, устраиваясь поудобнее, насколько это было возможно на асфальте. Он понял, как он устал.

Из банка появился вооружённый охранник. Психи рассосались.

– Э, друг. Нельзя тут лежать. – Охранник говорил совсем тихим, совсем неубедительным голосом, но Каравайчук знал, знал как свою пятерню: уж лучше бы орал и убеждал. Много лучше…

Именно этот охранник привёл его в чувство. Станислав Петрович вновь почувствовал на себе скучающий взгляд реальности, нехотя поднялся и медленно побрёл домой.

Уже темнело.

ПЯТНИЦА.

Он был готов практически ко всему.

Но это была готовность безразличия, эйфория сменилась апатией. Способность видеть тревожно (а у кого-то и прощально) светящиеся органы, никуда не делась: во дворе выстроилась очередь к фермерскому грузовичку с молоком и творогом, так Каравайчук видел эту очередь «украшенной» сияющей цепочкой потрохов. Видно было отлично. Но смотреть было неприятно, до тошноты. Какое-то «виденческое похмелье» – как видеть алкоголь наутро после попойки. Если ты не алкоголик, конечно…

Он врубил телек и расположился на диване, твёрдо решив никуда сегодня не выходить, ни с кем не встречаться. Однако не тут-то было.

Звонок в дверь заставил его поднять своё псевдопохмельное тулово – соседка Казазаева принесла платёжки, – а в следующий раз он прилёг нескоро, уже под вечер (или вечером; или ночью; он плохо помнил, как и когда это было)…

Отдавая бумажки, соседка светанула фасолеобразным алым контуром на левом боку.

– Селезёнка? – равнодушно уточнил Станислав Петрович.

Соседка в непонятливости наклонила голову.

– Я вижу потроха. Ха-ха, – невесело сказал Станислав Петрович, закрывая двери, но в последнюю секунду ещё раз, чисто автоматически, скользнул взглядом по непонятливой соседке…

Нет. Это была не она, не Казазаева.

Там, за дверью, осталась его бабуля Клавуля, умершая полвека назад. Так он, пятилетний, её называл – бабуля Клавуля, а теперь, пятидесятипятилетний, был уверен, что видел именно её, и она даже махнула ему рукой. И не приветствуя. А подзывая.

Он резко дёрнул обратно успевшую закрыться дверь, но на этот раз узрел всё ту же Казазаеву, перебирающую недорозданные платёжки.

Как могла эта самая Казазаева, худющая и выкрашенная в ярко-рыжий, показаться ему дородной бабулей? Волосы у бабули были тёмные, почти чёрные, с проседью…

Станислав Петрович подошёл к окну. Очередь за молокопродуктами перестала изобиловать светящимися силуэтами «потрохов», но произошло кое-что похуже: она больше не состояла из соседей.

Он предпочёл бы глазам не поверить, но как раз видимость была идеальная, даже солнце падало так, что тень от машины заваливалась назад, а не на очередь. За молоком, творогом и сметаной стояли… призраки? Стояли люди, которых он знал раньше и которых больше нет. Все они были ему дороги, хотя о некоторых из них он не вспоминал много-много лет, как-то не приходилось.

Вот Роман Резниченко, его друг по училищу. Училище он не закончил, погиб на стрельбищах: осколок снаряда из противотанкового орудия угодил ему в голову, не спасла и каска. Теперь он стоял в этой самой каске, жилете, форме. Целёхонький, не тронутый ни временем, ни снарядом.

Вот Катя Калитина, одна из первых, давних его помощниц. Красавица и умница, «с приятием в формах и понятием в нормах» (сказал бы всё тот же начштаба, он неисчерпаем!), с чутьём и вкусом, но увы – и с горбом. Станислав Петрович чуть не женился. Почему чуть? А почему горб? Однажды он услышал, что в Эзотерическом клубе при библиотеке, куда они начали было наведываться, её называют «Катей Каракатиной»… Они расстались без обид и претензий (вот как бывает, когда красавица ещё и умница!), а вскоре она пропала без вести и больше никто её не видел.

Вот родители. Как с последней общей фотографии. Бабуля там же… В груди небольно, но чувствительно трепыхнулось.

Больше он никого не рассматривал, просто быстро посчитал, неизбежно узнавая – двоюродный брат Антоха, Трофимов, Татьяна… Насчитал тринадцать человек.

Они вели себя так, как вели бы соседи, первый в очереди вроде бы действительно что-то там покупал, но когда Каравайчук досчитал, они вдруг разом подняли к нему лица и, как по команде, призывно замахали руками.

Станислав Петрович, на ватных ногах, отступил от окошка. Присел на корточки, обхватил голову руками и замер.