1.

Если бы Даню спросили, что за нелёгкая занесла его в тот заброшенный дом, он бы ответил что-нибудь вроде: «Нелёгкая судьба холодового аллергика!». И усмехнулся. Сам-то он эту аллергию жуткой проблемой не считал. Проблемой – но не жуткой. Но вот мама… Тем утром она вообще хотела оставить его дома.

– Ветер – пятнадцать метров в секунду!

– Контрольная, – не сдавался Даниил. – Мамкин, ну ты же знаешь, что сегодня контрольная. И потом – я же не ветровой аллергик, правда?

– Что значит «не ветровой»? Ты сложный аллергик, Даня. Ты нехарактерный…

За «нехарактерным» обычно следовала лекция о характерных и нехарактерных симптомах. Даня был уникальным. Он краснел, «вспыхивал» прямо на морозе, тогда как другие… ему ничего или почти ничего не помогало, тогда как другим…

– Я не «другие», – привычно огрызнулся Даня.

– Вот именно. Я об этом и говорю, я…

– Ну Мамкин!

– Опять ты с этим «Мамкиным»!

Сколько раз она просила так её не называть. И так он свысока разговаривает (и в прямом смысле тоже – в свои четырнадцать он уже на полторы головы её выше!), да ещё этого «Мамкина» выдумал. Как будто подчёркивая, что мать – уже и не всерьёз, так, мультипликационный человечек какой-то… Самоделкин, Карлсон, Мамкин.

– А ты представляй не ветер, – улыбаясь наклонил голову Даня, – ты представляй пять баллов по географии.

– Конечно. Так я и поверила, всё дело в географии. Дурака, видно, валять собрался. Лишь бы не дома…

– Но в пятёрке – никто не сомневается? – спросил (нет, просто напомнил) Даня. Учился он прекрасно. Дурака мог валять сколько угодно, и всё равно всё успевал, всё равно всё у него получалось.

Мама, поджав губы, взялась поливать кухонные кактусы.

– Вот принесу трояк… – пригрозил Даниил.

Мама молчала. Кактусы пить не хотели, вокруг них образовывались маленькие круглые лужицы.

– Прямо не остановишь. Ломится, ломится… – наконец, проворчала она. Громко поставила лейку и вышла в коридор. – Чтобы лицо защищал. Каждый год показываю… – Мама вернулась, прижимая руки к щекам. Руки в зимних перчатках. – Вот так надо щёки прикрывать, ты помнишь?

– Мамулькин, а Мамулькин… – изнурённо прислонился к стене Даня. – Это МЕХОВЫЕ перчатки. Двенадцатое октября…

– Ничего, не сжаришься. И когда же ты уже, наконец, поймёшь…

Даниил не слушал. На градуснике – плюс семь, аллергия его начинается – при минусе. Что тут понимать? Он накинул рюкзак.

– Ну всё, Мамкин. До вечера!

– До какого ещё вечера? Это почему…

– Шутю, – пояснил Даня и улыбнулся во весь рот. Он нисколько не стеснялся своих кривых зубов, наотрез отказался от брекетов, а когда обращали внимание, растолковывал: «Это вариант нормы. Норма. Они же здоровые!».

– Даниил!

– Мама! Я тебя люблю. И я нормально одет. Адью?

– «Адью»!.. Я тебе что, товарищ?

Даня только пожал плечами.

– Адью так адью… – поджала губы мама. Ей казалось, что Даниил нарочно её бросает. Ведь может, может же он остаться! Не остаётся…

Не так уж, надо сказать, она и ошибалась. Даня действительно «ломился» не на географию, действительно не столько в школу, сколько из дому. Мама догуливала последние отпускные деньки, и не отправиться сегодня на занятия не означало ничего другого, как провести ещё один из таких деньков – с ней. В общем и целом Даня был не против, он любил своего «Мамкина». Но вот в частности… Как всё-таки эти частности иногда отличаются от общего и целого! В частности это был бы уже третий (третий подряд!) день, – после утомительной, с генеральной уборкой субботы, после какого-то особенно нервотрёпского воскресенья. «Мамкин» просто не знала своего второго прозвища – Узлюка. Она, разумеется, слышала, как Данечка этим – «У, злюка…» – закругляет их многочисленные перебранки, но произносил он это как бы шутя, примирительно. Вот именно – закругляя. Она и представить себе не могла, что называется этой «Узлюкой» и безо всяких шуток. «Узлюка дома», – говорит Даня Антону, и это значит, что Антона он в гости – не зовёт. Ужасно Дане не нравилось то, что очень нравилось маме: её общение с Даниными гостями «по душам». Что-то она выспрашивала, что-то рассказывала, в основном почему-то жаловалась и в основном почему-то на Даню. «Ма, ну не к тебе ведь пришли!» – канючил Даня, когда был помладше. «Ну и что? Ко мне и не приходят!». И к ней действительно не приходили. От неё уходили – как отец.

Последний раз Даня видел его года четыре назад. Отец был невозмутимым, а мать, наоборот, до того раскипятилась, что журналом в него запустила. А ведь они, помнится, тогда и не ругались. Сначала отец сумку не туда поставил, потом куртку снял, а не надо было, потом заварник подвинул, а из него выплеснулось… Может быть, Даня чего-то не понял, но ему показалось, что мама, всё что ни скажет (всё что ни прокричит!) – зря. Одним словом – Узлюка. С Даней – ещё и Уприставука, Унадоедака. Пристала позавчера с этой уборкой… Не столько с уборкой даже, а с защитой рукпри этой самой уборке. У Дани, видите ли, очень сухие, всегда шелушащиеся руки. И вот надо было как следует намазать их защитным кремом, подождать, пока он «начнёт действовать» («Мама, да он уже действует!»), надеть гермоперчатки («А зачем тогда крем?!»), и только потом… А вчерашние бесконечные тапочки? Ну не носит их Даня. Не хочет, не считает нужным. И какая при этом разница, сколько пар у него этих самых тапочек(да, Мамочкинтак говорит – тапочки!) Уприставука… Или нет, нет. Нет конечно. Мамкин. Мама, которую он очень любит. От которой никогда ещё по-настоящему не отдалялся. Пусть, ладно уж, кричит. Ведь, если подумать, она не просто кричит, а переживает, заботится. Печётся. О здоровье, чистоте, о Данечке без тапочек. Поэтому-то он и не огрызается в полную силу, шутит, закругляет и сглаживает, иногда чуть-чуть обманывает – как теперь, со школой. Контрольную обещали, но… Но – ну и что? Однако, едва проснувшись, Даня прислушался к вою ветра, мысленно сравнил его с неизбежным мамочкиным скулением, сделал страшные глаза (он частенько изображал вот так, ни для кого, для себя) и… И вой ветра выиграл. Даня вполне однозначно решил – школа.

От шапки (нечеловеческими усилиями и ссылками на капюшон) он открестился, а вот перчатки пришлось надеть. И снять, едва он захлопнул за собой калитку, – ещё не хватало, чтобы в этих меховых клешнях его кто-нибудь увидел! В октябре месяце. Когда ещё и листья не облетели…

Однако листья облетали. Даню в его ярко-жёлтой куртке и самого несло как кленовый листок – слава богу, ветер дул в спину, поэтому и несло в нужную, школьную сторону. А вот обратно… Обратно пришлось идти уже против. Против ветра, а иногда казалось, что против самой природы – капюшон всё время сбрасывало, песок летел в глаза, листья в рот, а мусор за шиворот… Но хуже всего было то, что ветер стал действительно холодным. Просто ледяным. И Даня вдруг почувствовал знакомое покалывание. Сначала как будто мурашки по щекам побежали, потом они уже не бежали, а буквально скакали, потом из «скачков» превратились в «укольчики» и, наконец, всё это стало жечься и гореть. Сомнений не оставалось. Это была аллергия…

Даня попытался было прикрыть щёки ладошками, но это совершенно не помогало, руки тоже замёрзли. Замёрзли – и начинали гореть, «аллергичиться»! Он скинул рюкзак и полез за перчатками, но… но их там не было. И, кажется, Даня знал, где они. По крайней мере, успел предположить. Скорее всего, остались в актовом зале. Как они там оказались? Да так же, как и сам Даня, – случайно…

В этот ветреный понедельник не так уж много народу сочло школьную сторону нужной. Школа была полупустой. Ученики, жившие по большей части на Вихляевских копях, в деревянных домах и бараках, отзывались так на любой «катаклизм» – сильный дождь, сильный снег, сильный ветер… Отзывались так, что никак не отзывались – сидели по домам да «заборы сторожили» (это ещё во втором классе Арнауткина выдала: «Мама с папой в школу не пустили!» – «Почему?» – «Потому что забор надо сторожить!» – «Почему?!» – «Потому что листы отрывает!»). Вместо пяти уроков было три. После третьего, географии (разумеется, никакой контрольной в полупустом классе не проводили, было скучно, скучно, скучно – и сонно), Даня отправился побродить по школе. Актовый зал был приоткрыт и оттуда тихонько, но настойчиво звучала какая-то музыка. Больше, конечно, стучала – это было что-то «для ног, для поп», как определила бы мама.

Даня зашёл, зачем-то плотно закрыв за собой двери, беззвучно, как-то крадучись подошёл к сцене и заглянул за кулисы.

Сцену оккупировали девчонки из Антонового шестого «А» (у пяти– и шестиклашек, говорят, вообще два урока было). «They are dancing», – усмехнулся Даня. На него тут же зашипели – «кыш», «брысь», «чё надо?», – но он ответил вполне нейтральным «да ничё», пообещал не мешать и в самом деле был таким тихим-мирным, что вскоре на него перестали обращать внимание.

Он довольно долго так стоял, а потом даже поднялся на пару ступенек и присел на край сцены, подложив свои «меховые клешни».

Смотреть Дане понравилось, очень, но – только отчасти…

Это был баттл – девчонки перетанцовывали друг дружку на все лады, решали и перерешивали, кто лучше, крича при этом как галки, а Даня сидел спокойненько, не вмешивался. Он прекрасно видел, что никто не лучше, никто не хуже. Хорошо танцевали все. Все фигурки двигались интересно, хоть и очень по-разному, все фигурки притягивали. Даже Ткачучка. Правда, она как-то… слишком дёргалась, но и это не было некрасиво, скорее забавно и тоже по-своему притягательно. В общем, с фигурками всё было замечательно, это и была понравившаяся часть. А вот лица… Лица были другой частью. Той, которая только мешала. Это были знакомые глуповатые лица знакомых глуповатых шестиклассниц. Смотреть на них было так же привычно и неинтересно, как на классную доску, например. Ну, или подоконник… И тут уж никакие фигурки не помогали!

Даня недоумевал. Влюбляются же как-то в сверстниц! В ровесниц, одноклассниц, однокашниц… Ему никто не нравился – и это при том, что в классе полнейший матриархат, – как прокомментировал на днях Данин сосед по парте Кокорин, «двенадцать куриц – и только четверо нас, человеков!». «Кукареков ты, а не человеков», – скаламбурил Даня, но тот ничего не понял… Да что класс? Если во всей школе не нравится. Представляется что-то совсем другое. Незнакомое, не такое… простецкое.

Двери в актовый зал распахнулись.

– Ну и что тут у нас? – впорхнула биологичка. – Кто тут чем занимается? – Миниатюрненькая симпатичненькая злобненькая биологичка…

Птичий гвалт за кулисами затих, но музыку не выключили.

Даня вскочил, сам себе удивляясь – запаниковал почему-то, глаза отвёл… Как будто и впрямь неизвестно чем – ай-ай-ай, нехорошим чем-то! – занимался.

– Что происходит, я спрашиваю?

– Да не происходит ничего… Музыку слушают… Музыку слушаем, Елена Геннадьевна! – пришёл в себя – широко улыбнулся – Даня.

Елена Геннадьевна отогнула краешек кулисы.

– Ну – выходим, выходим!

Шестиклассницы вышли – молча, гуськом. Последняя – Богаткина.

– Так, запоминаем: музыка, танцы, шманцы – всё это в свободное, внешкольное время…

– А у нас свободное время, – уверил Даня.

– …Во внешкольной, соответственно, обстановке, – угрожающе понижая голос договорила биологичка.

– Шманцы, – еле слышно передразнила Богаткина.

– Что-что?!

– До свидания, – сообразил Даниил, подхватил рюкзак, спрыгнул с лесенки и, не оглядываясь, выскользнул за дверь. А вот лучше бы оглянулся. Перчатки-то остались. Скорее всего, они под лесенку упали…

Всё это пронеслось у Дани в голове буквально за секунду. В следующую секунду он лихорадочно озирался по сторонам – было ясно, что ему необходимо куда-то спрятаться, уйти с этого сумасшедшего ветра. Хотя бы на время, но прямо сейчас.