– Все в разном возрасте начинают.

– Хватит притворятся уже, и я больше не могу, понимаешь? Не все хорошо, и она не разговаривает. И я не знаю что делать. Ты на работе постоянно.

– Я деньги зарабатываю для нас.

– Дело в нашей дочке, а не в деньгах. С ней разговариваешь, она молчит, странно себя ведет, не как другие дети, но ты этого не видишь всего. Я-то вижу. Откуда ты вообще знаешь, что все хорошо с ней?

– Хорошо, давай к врачу сходим.

– К какому врачу?

– Я не знаю.

– Я тоже не знаю. А, что если с ней правда что-то не так? Что тогда?

– Мы будем знать, что именно. Я возьму на следующей неделе выходной, вместе сходим.

– На следующей недели? Я завтра пойду.

– Ну, хорошо.

– Хорошо? Все у тебя хорошо. Наша дочь, – она поджала губы, отвернулась и ушла в ванну.

Девочка лежала, укутанная в одеяло, старалась не слушать и не смотреть на щелку света под дверью, но глаза как всегда не закрывались. Она слышала, как мама в ванне плачет, а на кухне папа налил себе чай.

“Говорить, я должна говорить. Мама плачет. Не хочу, чтобы она плакала. Говорить. Просто сказать, что я могу сказать. Я понимаю, что она мне говорит. Просто не могу. Я могу. Скажу, завтра скажу. Или нет. Что я скажу? Что говорить и зачем? Она плачет. А папа что? Ему тоже плохо? Он и так меня понимает. Я скажу”

Мама вышла из ванны, папа ушел за ней в спальню и еще там они долго говорили, девочка слушала про то как она себя странно ведет, что дело уже не в возрасте. И она до сих пор ни с кем не играет.

“Я могу сжать ее руку, могу, но не хочу, ей неприятно меня держать за руку” – отвечала она себе на мамины слова, а она все повторяла одно и тоже: “Я беру ее за руку, а она не держится, она уже не маленькая, я думала все дети так. Слабые руки у них, я откуда знала? Ларискин Ванька, я просто не хотела верить, но он как-то взял за руку меня по-настоящему. А она не держит меня. Не сжимает, почему она не как все?”.

Она высказывала все своему мужу, что накопилось в ней за эти годы, опасения, стыд.

Девочка прокручивала в голове все слова, которые доходили до неё из соседней комнаты.

– Какой садик? Она сама ничего не может сделать. Как она общаться будет? Её обижать будут. А школа? Что делать то с ней? Это уже скоро. Ее в школу не примут.

– Ты раньше времени не думай. Она еще не заговорила, но она не инвалид же. Она все умеет, я уверен, она все понимает и слышит. Развитие просто не как у всех.

– Я слежу за ней, она играет в одно и тоже.

“Следит. Инвалид. Нет. Не инвалид. Мама следит за мной. Я не как все”

– Сначала врачи, потом уже выводы будем делать. Хорошо?

“Не хочу к врачу. Там пахнет”

На улице начинали петь птицы.

Девочка повторяла по кругу слова, застрявшие в голове слова, снова и снова. Смотрела сквозь игрушки, которые все отчетливее можно было разглядеть.

“Я скажу. И меня не поведут ко врачу. Руку сожму. Сожму, скажу и мама не будет расстраиваться. Я не инвалид. Я смогу. Игрушки. Уже видно игрушки”

Только девочка заснула, мама пришла ее будить. Солнце пятнами отсвечивало штору, блики качались и смешивались, плясали на красном ковре. Девочка потерла глаза, перевернувшись на другой бок стала разглядывать узоры на полу. Свет был яркий, глаза никак не хотели открываться. Мама пришла еще раз.

– Леся, ну, давай вставай, завтрак на столе. Нам надо собираться.

“Не хочу”

– Вставай, ну же, ты уже и так достаточно полежала.

Мама села на край кровати, потянув руку, погладила дочку по голове.

Девочка встрепенулась, отведя глаза от бликов.

– Ты же знаешь, что я твоя мама? Да? Почему ты не говоришь? Скажи: мама, ма-ма.

“Я не могу”

Мама отвернулась и вышла из комнаты.

– Леся, вставай. Мы идем к врачу.

“Я не хочу”

Автобус затрясся, мысли из кровати неожиданно переместились в другое место. Леся сидела у окна и смотрела на деревья, дома, машины; только сейчас поняв, что она сидит у окна и смотрит на них.

“Я не хочу”

Машины исчезли за пеленой ночи, разговоров родителей и тенями мыслей. Девочка, не отрываясь от мыслей, смотрела в одну точку, незаметно для себя перемещаясь в пространстве улиц.

“Там было еще так холодно. Когда я совсем маленькая была. Меня положили на весы, а они такие холодные. Как лед. Ледяные. Потолок ледяной, тьма колючая за шершавой стеной, тьма колючая за шершавой стеной. Потолок ледяной, тьма колючая. Меня же взвешивать не будут? Почему в поликлинике все так голо? Ледяное”

– Она еще не говорит, понимаете, ей четыре.

– Я вижу, Анна Сергеевна, не волнуйтесь, такое бывает. Редко, но бывает, вы на глухоту проверяли?

– Да, слышит она все, не говорит.

– У сурдолога были?

– Нет.

– Так сходите, направление выписать? К логопеду обязательно, посмотрим, что скажут. Соседний кабинет логопед, она еще тут. Как пройдете всех, приходите. Милая девочка, заговорит еще, – сказал напоследок терапевт.

“Такие холодные. И маленькие, я тоже была такая маленькая, что помещалась туда. Они всегда холодные, даже летом. Ледяные. Я не хочу. Она хватает меня за руку. Потолок ледяной, дверь скрипучая, за шершавой стеной. Потрогай их, они холодные? Руку подними. Их нельзя трогать. Выглядит холодно. Как я туда помещалась”

В соседнем кабинете врач попросил открыть рот. Леся сидела на жестком стуле, изучая белый халат, карманы, в них точно что-то лежало.

– Леся, открой рот, – повторила врач-логопед.

Девочка смотрела как шевелятся губы, и тут врач открыла свой рот, чтобы показать, как надо сделать.

“Красное такое. Нет. Я не хочу, чтобы смотрели в мой рот. Нет. Это не красиво так. Не буду. Не хочу. Нет. Что там такое? Нет. Это же внутренности. У меня тоже так же? Это не красиво”

– Она качает головой, значит все понимает, – сказала врач маме Леси, – Ладно, посмотрим, что остальные врачи скажут. Не будешь рот открывать, да? – в последний раз обратилась она к девочке, – Стеснительная такая! Развитие оно не по календарю идет, все разные. Не волнуйтесь, к школе заговорит.

– Когда?

– Вы слишком переживаете. Сразу видно, что она стесняется, ничего страшного, бывает и такое. Занимайтесь, разговаривайте с ней, рисуйте. Лепите. В детский сад конечно ее устроить, там она быстрее заговорит.

– Считаете?

– Да, дети с детьми попроще как-то.

– Она же не умеет ничего.

– В каком смысле?

– Она одеться не может сама, кормлю ее, какой ей детский сад, – она махнула рукой в сторону дочки.

– Так проблема в чем собственно? Она только не говорит или она вообще ничего не может?

Мама посмотрела на дочку, на врача и не знала, что ответить.

– Я логопед, а вам нужен невропатолог если на то пошло. Я проблем не вижу, пока что в пределе нормы. Думаю, она просто стесняется, а как потом начнет говорить и не остановить будет, да, Леся? Я понимаю, сложно бывает отпустить ребенка, но она должна учиться всему сама. В садик все-таки сходите, как раз скоро набор в группы. Анализы в порядке, болезней и симптомов других нет?

– Нет.

– Тогда волноваться не о чем, всякое бывает. Она на все реагирует, подождем немного. И если что, идите к невропатологу, в таких вопросах он нужен.

“Потолок белый. Потолок ледяной, она хорошая. Голос приятный. Но рот не открою все равно. Хоть она и хорошая. Так она и не просит. Это хорошо. Потолок ледяной, тьма колючая за шершавой стеной, тьма колючая, как за что? Потолок ледяной, дверь скрипучая, за шершавой стеной тьма колючая. Как шагнешь за порог – всюду иней, а из окон парок синий-синий”

– Не суй пальцы в розетку! Там ток – убьет тебя. Нельзя, – строгим голосом сказала мама, глядя на Лесю, и засунула в розетку вилку.

“Что”

Девочка сидела под столом в гостиной.

Мама на нем начала гладить белье.

Леся отвлеклась от своих мыслей и начала смотреть на провод, который качался и бился об ножку стола.

“Не трогать розетку, зачем мне ее трогать и как она убивает. Утюг работает и не убивает. Шаги, это его шаги”

В замочную скважину залез ключ и пару раз повернулся. Щелчок открыл, а потом закрыл входную дверь.

Мама продолжала гладить белье, не переворачивая уже какое-то время простыню; медленно водила утюгом, по сторонам расходились волны, и она разглаживала их, они опять собирались на середине и действие продолжалось сначала.

Леся уже была в коридоре, разглядывая как папа начинает снимать обувь.

– Привет, – кладя свой портфель на полку шкафа, сказал он, – Как дела?

“Не знаю”

– Привет, – проходя в гостиную повторил он для жены.

– Что так рано? – повернувшись спросила она. Ее лицо было хмурым, сосредоточенным, а вопрос звучал отстраненно.

– Отпросился, – после паузы ответил, – Вы ходили? – она кивнула, продолжая гладить, – И что сказали?

– Сейчас доглажу, чай поставишь?

– Все так плохо?

– Нет, сейчас подойду.

Сложенная простыня отправилась наверх стопки.

Леся ходила за папой, на кухню, потом в ванну, наблюдала как он моет руки, как капли, стекая с рук, разбиваются об плитку, а другие впитываются в квадратики полотенца.

– Ну, что молчун, скажешь, как у тебя дела? – выходя из ванны обратился он к босоногой дочке, – Тебе не холодно?

“Нет”

Газ затрещал, спичка резким движением руки потухла и начала растворятся в воздухе характерным запахом. Радио на подоконнике при повороте руки начало медленно замолкать. Он сел на мамину табуретку и взял дочку на колени, повторяя вопрос и рассказывая, как он провел день. Девочка смотрела на синее пламя конфорок, трепетание, жужжание внутри чайника, – шум превращался в музыку.

“Музыка. А он ее слышит. Сейчас не слышу. Вот она. Все сливается”

– Почему ты не говоришь? Ты маленькая была такая горластая, а потом вдруг все исчезло, ты слышишь, что я говорю, ты умная, но тебе сложно говорить? Мне тоже сложно говорить иногда. Я… Я тебя люблю, ты же знаешь. И это не зависит ни от чего. Ты…, и ты заговоришь, когда захочешь, да? – папа погладил дочку по голове, она встрепенулась и вжалась в плечи, посмотрев на папу, – Как маленький воробушек. Все…

– Я закончила, Леся иди в свою комнату, скоро ужинать будем.

“Чашки достает. Я пока построю самую высокую башню”

– Были у терапевта и логопеда, а что они могут сказать, сказали, что все в порядке и она скромная.

– Так и сказали?

– А как же все остальное?

– Может я устала и это все не так странно. Я не знаю что думать.

– Давай съездим в столицу, в больницу детскую, к маме заедем как раз, мы все вместе давно не были. Или я могу один съездить узнать где такими вопросами занимаются.

– Что бы и там тоже сказали, время только потратим. Врач сказал подождать.

Молчание повисло в воздухе, такое, что его можно было провернуть ложкой и есть с чаем, оставив в пространстве дырку.

За окном темнело, отражая кухню все больше. Они застыли в стекле, каждый думал о своем – муж выковыривал слова, а жена находила условные дырки. Форточка была открыта, и может поэтому по ногам тянул холод. Незаметно связывая их, было невозможно пошевелиться.

– Мне предложили в командировку съездить, – проговорил Юра, отпив остатки чая, ему было душно, но холодно. Выцедив эти слова ему стало легче.

– Ты и так дома не бываешь, – какое-то время она ждала ответа, – Ты мне изменяешь?

– Вот видишь, все волосы на месте, я же не лысею, – Юра практически уперся носом в стол, показывая пышную шевелюру на затылке, выпрямившись уже немного серьезнее он добавил, – В Таджикистане на предприятии много брака выходит, выбрали меня, чтобы разобраться, я не могу отказаться.

– Больше некого послать? А Смирнов что?

– Ты хочешь, чтобы он премию получил, а не я? Это привилегия, а не ссылка. Могла бы и порадоваться – сказал он в чай.

– Чему, что Леся без отца растет?

– Что мы живем в новом доме, в квартире, которую мне дали от фабрики. Не надо начинать опять, и она все услышит, а ты как всегда преувеличиваешь. Напугала меня вчера, а сегодня с ней все в порядке.

– Может и не в порядке. Я не знаю. Тут все врачи ставят один диагноз – простуда. Тебе все равно, у нас целый шкаф шляп, которых я не ношу и постельное белье класть некуда, я не так представляла нашу жизнь, – ровно закончила она, сминая отношения и шляпы в один шкаф.

– Ань, ты устала, и я тоже, не буду сейчас что-то обсуждать.

– Да, именно устала. Что с тобой, что без тебя разницы нет никакой, – для такого разговора все звучало слишком сдержанно, повышение тона не придало должного эффекта, и Юрий вышел из кухни.

Вышел, как обычно выходят из общественного транспорта, пройдя по коридору открыл дверь в детскую, дочка сидела на полу, усердно составляя что-то из спичек.

“С одной стороны две, с другой две. Они не стоят ровно. Поставь ровно. Не могу. Они стекают. Никуда они не стекают, ровней клади. Руки не слушаются. Медленнее делай. Куда медленнее? Я не могу. Давай шире. А башня. Ничего не выходит. Она невысокая совсем, ну и что? Хочу высокую. Ничего не получается. Не буду строить. Давай что-то другое. Другое не хочу. Строй башню. Нет. Не получается. Строй другое. Не хочу больше строить. Не строй, зачем ты тогда продолжаешь ставить. Вдруг получится. Все разрушилось”

Не обращая внимание на звуки за спиной, она также сидела, наклонившись над кучкой спичек, загораживая себе свет от люстры.

И Юра вышел, даже не зайдя в комнату.

На долгие минуты квартира погрузилась в оглушающую тишину, работающий телевизор за стеной у соседей давал надежду, что где-то там есть другая жизнь.

Он сел на кровать, вслушиваясь в слова, музыку за стеной, но звон слов был слишком мутный и не разборчивый, что любое слово могло превратится в противоположное.

Поднимал глаза на шкаф, старался удержать фокус, но голова поникла, мысли заслоняли действительность. Коричневый чемодан за год посерел, часы напротив показывали полседьмого, и он вновь посмотрел на чемодан. Он знал, что последний автобус ушел час назад, завтра суббота и первый автобус будет ближе к обеду.

Это время надо бы как-то пережить.

Когда половина сказана, можно говорить и остальное – немного подумав его взгляд стал решительнее, и он пошел к дочке.

Башня была началом кривого дома, возле были раскиданы спички.

“Забор. Дерево. Это ты. И я. Мы же пойдем гулять? Завтра выходной. И возле деревьев будем ходить. Может это тогда бордюр? Я люблю ходить по бордюру. Мама слишком держит меня. Но все равно я на нем выше становлюсь. Главное ногу не сломать, не оступиться”

Не заметив за своими мыслями окружающие действия, маму, которая вошла в комнату; спросила у Юры, что он делает, – а он выбирал вещи Леси, чтобы одеть ее и пойти пройтись перед сном. Аня сказала на это, что пора идти ужинать, а потом мыться, нет время гулять по темноте.

“Мало веток. Осень”

– Тогда один пройдусь, – его решительность угасла, но желание не ушло, даже не смотря на все остальные слова, врезавшиеся в спину.

Юра вдохнул свежий воздух, светящиеся квадратики домов опустились, он зашагал. Не замечая поворотов, идя по оранжевой кромке света фонарей, что вывел его на выезд из города. Ему это показалось мигом, раз – и он стоит. Как последний фонарь, ощущая, как внутри у него все перегорает. Впереди была темнота. Над головой нависли тучи, а под ними спрятались звезды.

Он вновь посмотрел вниз. Переведя взор на свою руку, представляя, как его дочка держится за него.

Решительность вернулась, но сжал челюсть сильнее, уголки губ поникли.

Он развернулся. Шаги тянулись, как будто ноги между собой были обвязаны прочной резинкой. Прикладывая усилия в свои действия, он немного согнулся в спине. Продолжая сдерживаться, он медленно шел домой.

Ночь казалась бесконечной, а утро настало слишком быстро. Юра встал с дивана, впервые не сделав зарядку с утра, оставшись таким же сгорбленным, сломленным.

– Я позвоню на фабрику и скажу, чтобы машину за мной не присылали, но, если что, скажешь, что я сам доеду до аэропорта, там буду их ждать.

– И куда ты? К маме, оттуда в понедельник в аэропорт. Обещали на две недели, но так быстро не настроить, телеграмму пришлю, если задержусь. Месяц скорее всего.

– Это все? – Аня смотрела на своего мужа с мольбой, за маской укора, застывшей и не сходящей с ее лица.

Юра смотрел на неё, держа в руках чемодан.

Смотрел на человека, которого не узнавал и за доли секунды в глазах пронеслась их первая встреча. Тех людей, к которым сейчас они не имели никакого отношения.

Он поэтапно вспомнил весь день.

Как в выходной собрал пустые бутылки в авоську. Загремел в коридоре общей квартиры, заглянул к своим соседям и спросил, кому купить молоко. Принял от товарища полную авоську в другую руку, и пошел за свежим молоком на соседнюю улицу.

Лето украшало газоны пушистой травой. Большие пятна от облаков проносились вдоль улиц, не замечая ничего на своем пути. Первый год вдали от городского шума. Воспоминаний о бесконечной службе. Желание спокойно спать дома, сменилось на кардинальную смену жизни, взросления, стремления. Способ, при котором жизнь не будет видится ожиданием.

Он вдохнул воздух как в первый раз, когда приехал сюда – глубоко, свободно, непринужденно. Тогда он почувствовал, что тут можно строить планы, не смотря назад.

И это было именно то, что он хотел.

Ветер дул с реки, принеся с собой частички сырости и упоения природой, прямо тут, посреди небольшой площадки рядом с магазином, стояли бидоны.

Он встал в очередь за бабушкой, но тут же подбежала девушка. Распугала голубей и сказала ему, что она тут занимала. Бабушка повернулась, пожала на это плечами. И он не двинулся с места тоже поведя плечом.

Девушка в пестром платье, показалась ему элегантной и простой. Он обернулся, посмотрев сколько у девушки бутылок и спросил, все же, спешит ли она, а то его придется ждать долго с двумя авоськами. Разглядывая платье, которое было в цветочек, и руки, которые обнимали две бутылки.

Девушка согласилась встать впереди без особых стеснений, как будто, так и должно быть.

Он на это улыбнулся, но она не заметила. Очередь двигалась, а он думал, почему она даже не поблагодарила его.

Мысли мыслями, но первая встреча прошла даже не начавшись.

Светлые кудри ускакали от него.

– Когда ты подстриглась? – спросил он из пелены с привидениями.

Опешив, Аня ответила, – Наверное через год как Леся родилась.

Второй раз он увидел девушку на обеденном перерыве в столовой. Потом в цеху. На танцах. Вспомнил как всегда подбирал шутки, пока пытался подойти в очередной раз к ней.

При разговорах они выяснили, что учились в одном институте, только с разницей в два года. Больше года она работает на фабрике, как и ее мама, и когда-то бабушка. Ему нравилось, как платья идеально сидели на ней, нравилось, что она сшила их сама. И всегда выглядела аккуратнее других девушек.

Как при наложении кадра проступила женщина в халате, с короткими волосами и он помотал головой, в отрицание всему, что видит.

Леся выглянула из двери своей комнаты, потом подвинулась еще, пытаясь увидеть папу через бок мамы.

“Почему он уходит один, мы не пойдем гулять”

Юра повернул ключ и вышел, чемодан стукнулся об косяк, задел ногу, но он этого даже не заметил. Дверь защелкнулась.

Аня стояла неподвижно, дверь поплыла, она открыла глаза немного шире и все вернулось на свои места.

– Папа в командировку уехал, – сказала она, заметив дочку в коридоре, и пошла на кухню.

Девочка осталась стоять в коридоре.