Глава девятая

Элизабетта, июль 1937

После школы Элизабетта переоделась в платье в сине-белую клетку – форму официантки, а Рико, недовольно щурясь, посматривал на нее с кровати. Она не успевала уделить питомцу внимание: ей нужно было закончить дела по дому и приготовить ужин для отца, который ушел спать.

– Прости, Рико. – Элизабетта почесала кота, но тот не снизошел до мурлыканья. Она вышла из спальни, и тут как раз вернулась домой мать со своей подругой Джулией Марторано. Элизабетта ее обожала. Насколько мать была черствой и мрачной, настолько Джулия – сердечной и жизнерадостной. Элизабетта всегда удивлялась, отчего Джулия водит дружбу с ее матерью, которая дурно с ней обращается и скорее терпит подругу, чем наслаждается ее обществом. У Джулии были большие карие глаза, пухлые щеки и широкая улыбка; блестящие черные локоны обрамляли лицо. Одежду она предпочитала носить тех оттенков, которые хорошо смотрятся лишь на преподавательнице искусств: розово-красная блуза, пышная изумрудная юбка и длинное ожерелье из бусин миллефиори^[39].

Элизабетта встретила их на кухне.

– Ciao, мама и Джулия.

– Ciao. – Мать выглядела очень мило в белом пикейном платье, выгодно подчеркивающем ее фигуру.

С тяжелым вздохом она положила сумочку. Элизабетта знала: мать хочет, чтобы ее спросили, что ее огорчило, и уже собиралась это сделать, но Джулия бросилась к ней и обняла.

– Как поживает моя девочка? – Она поцеловала Элизабетту, и та поцеловала ее в ответ.

– Хорошо, grazie.

Джулия просияла в улыбке.

– С каждым днем ты все прекраснее. Мне очень понравилось твое сочинение. Твоя мама дала мне его почитать.

– Спасибо! – Элизабетте похвала пришлась по душе. На прошлой неделе она написала очерк под заголовком «Зачем людям нужны кошки», чтобы отправить его в газету и получить приглашение на стажировку. Идею ей подал Сандро, и Элизабетте захотелось попробовать, хотя прежде она писала только школьные работы, за исключением различных писем в редакцию, которые в газетах так и не появились. Элизабетта мечтала написать на более серьезную тему, например о правах женщин, но она заметила, что немногие публикующиеся журналистки пишут только о семейной жизни, дают советы по домоводству или о том, как поддерживать красоту. Да и вообще, кошки и вправду важны, по крайней мере для Элизабетты.

– Я и не знала, что ты так великолепно пишешь, милая. Текст хорошо продуман, и мысли у тебя нестандартные.

– Вы же это говорите не только потому, что мы знакомы, правда?

– Вовсе нет. – Джулия успокаивающе похлопала ее по руке.

– Думаете, это сойдет для газеты?

– Разумеется. Возможно, тебе даже что-нибудь заплатят.

– Да это неважно. Я бы просто гордилась…

– А должно быть важно, – оборвала ее Серафина, которая сидела на стуле и растирала уставшие ноги. – Нам требуются деньги. Нужно быть практичнее.

– Я уже, мама.

– Вовсе нет. Ты тратишь время в школе.

Элизабетта не желала снова спорить по поводу школы. Ей нравилось учиться, она хотела все же окончить школу.

– Тебе никогда не стать журналисткой, Элизабетта. Они не берут девочек. К тому же им платят меньше, чем официанткам.

– Но я не хочу всю жизнь работать официанткой, деньги – это еще не все.

– Так говорит твой никчемный отец.

Элизабетта покраснела от стыда, что ее мать пренебрежительно отзывается об отце, особенно в присутствии посторонних. Серафина возмущалась, что тот не обеспечивает семью, хотя Элизабетта работала больше нее. Именно жалованье официантки, а не материны уроки пения позволяло платить за квартиру. Но Серафина когда-то мечтала стать оперной певицей и, потеряв шанс, озлобилась.

Джулия сгладила неловкий момент: она порылась в сумочке и протянула Элизабетте ее очерк.

– Вот, держи. Удачи тебе! Только не посылай его в Il Tevere^[40] или Il Popolo^[41]. Фашистам плевать на точку зрения женщин. Да и на кошек тоже.

– Спасибо. – Элизабетта повернулась к матери: – Мама, а ты что скажешь?

– Я не читала. Говорю же, я была слишком занята. Ты покормила отца?

– Да. Он прилег.

– Ну конечно, – снова тяжело вздохнула Серафина. – Разве тебе не пора в ресторан?

– Ах да. – Элизабетта взяла свою сумочку и убрала туда очерк. – Я лучше пойду. До свидания.

Мать кивнула, все еще растирая ноги.

– До свидания, дорогая. – Джулия поцеловала Элизабетту в щеку. – Надеюсь, скоро увидимся.

– Я тоже.

Выйдя из дома, Элизабетта забыла о горестях, ведь невозможно продолжать хмуриться, шагая по Трастевере. Она любила этот район с маленькими домиками, стены которых были окрашены в милые пастельные цвета; каждое строение – неповторимо: у этого кованый железный балкон со свисающим с перил плющом, у другого в стену встроена маленькая статуэтка Девы Марии, у третьего окно увешано праздничными разноцветными фонариками. Здесь дышалось свободнее, чем в самом Риме, а поскольку здания были не такими высокими, то и неба было больше. Сгущались прозрачно-голубые сумерки, вдалеке приглушенно мерцали звезды, ожидая, когда же придет пора засиять. Элизабетта прошла мимо базилики Святой Марии, изящные арки которой светились, озаряя очаровательный карниз и позолоченную мозаику.

Высокие здания окружали мощенную булыжником площадь – пьяццу, на ступенях фонтана сидели, держась за руки или целуясь, влюбленные парочки. Вечерний час – пора гуляний, passeggiata, когда все выходили на улицы, показывая лучшие наряды. Девушки прохаживались, надеясь, что их заметят, а юноши старались им угодить.

Целуя свою подушку, Элизабетта думала о Марко и Сандро. Но после настоящего опыта с Сандро она, при всем ее буйном воображении, не способна была больше представить вместо сухого хлопка теплый и нежный рот юноши. Но Сандро больше не пытался ее поцеловать, а Марко присвоили Анджела и другие девочки, которые с ним заигрывали. Между тем Элизабетту стали еще сильнее дразнить из-за отсутствия бюстгальтера, а Анджела дала ей прозвище Centesimi – Монетка, твердя, что через рубашку у нее просвечивают соски. И теперь Элизабетта постоянно прижимала к груди учебники или школьную сумку.

Она свернула налево и, пройдя чередой узких улочек, подошла к ресторану «Каса Сервано». Снаружи заведение выглядело совсем непримечательно: старый перестроенный дом в серой обшарпанной штукатурке, со стороны улицы – неказистая коричневая дверь и единственное окно. Ни тебе вывески, ни меню – в «Каса Сервано» ходили только местные, которые знали, что тут подают лучшую во всем Риме домашнюю пасту. Поработав здесь, Элизабетта поняла почему.

Она открыла дверь и вошла в помещение – пока еще пустое, потому что ресторан еще не открылся. В зале стояло всего десять столиков, справа располагалась барная стойка с табуретами. Потолок был жестяной, а белые оштукатуренные стены украшали фотографии семейства Сервано, которое долгие годы владело этим рестораном. В центре каждого снимка была Нонна Сервано, matriarca – глава семьи.

– Ciao, Элизабетта! – улыбнулся ей из-за барной стойки Паоло, сын Нонны. Он протирал бокалы. Невысокий и худой, в свои сорок уже облысевший, Паоло обладал добродушным нравом, который помогал ему в работе управляющего и бармена.

– Ciao, Паоло! Ну как, что за настроение у нее сегодня? Хорошее или дурное?

– Хорошее. Так что я бы поставил на agnolotti.

– А я – на tortellini^[42].

Каждый вечер они пытались угадать, какую пасту приготовит Нонна. В хорошем настроении она могла сделать pasta ripiena, то есть пасту с начинкой: ravioli, tortellini, – или caramelle, праздничные, словно подарки, завернутые в свежее тесто. В дурном настроении Нонна готовила простую пасту – spaghetti, bigoli или tagliatelle. Посетители «Каса Сервано», кому посчастливилось урвать столик, ели любую пасту, которую подавала Нонна. Как она часто говаривала: самолетом управляет лишь пилот.

Элизабетта подошла к кухне и толкнула распашную дверь, из-за которой доносились восхитительные ароматы. Жена Паоло, София, склонилась над чугунком, где медленно доходил густой томатный соус с мясом, приправленный свежим базиликом, лавровым листом, луком и чесноком. Кузен Паоло, Вито, пассеровал чеснок, кузен Нино разделывал морского окуня, а еще один кузен, Джованни, вынимал из кости горячий костный мозг. Из огромной кастрюли с кипящей водой валил пар, так что в этом помещении никогда не закладывало нос.

Элизабетта поприветствовала поваров и направилась в буфетную, где на стуле с высокой спинкой за деревянным столом сидела Нонна Сервано и готовила пасту. Вид у нее был столь царственный, что помещение казалось тронным залом. Маленькая головка хозяйки смахивала на яйцо перепелки, тонкие белоснежные волосы были гладко зачесаны в пучок. Очки в стальной оправе восседали на крючковатом носу, темные радужки глаз начали туманиться от катаракты. Щеки прорезали морщины, разбегаясь лучиками от тонких губ, поджатых в тонкую линию от усердия. На Нонне было традиционное черное платье и золотая цепочка с ажурным распятием, уши оттягивали кольца с коралловыми каплями. Она была хрупкой, но вовсе не слабой; и хоть ростом едва дотягивала до полутора метров, не выглядела маленькой. На вид Нонна была старше своих шестидесяти семи лет, но возраст не сказался на ней. Скорее наоборот, как говорила Нонна, он обострил ее способности, и никто не смел утверждать иного.

– Ciao, Нонна. Какую пасту сегодня готовите? – Элизабетта поцеловала старушку в мягкую, словно просеянная мука, щеку.

– Cappelletti. Присядь, девочка. Торчишь тут фонарным столбом и заставляешь нервничать.

Элизабетта присела. Выходит, настроение у Нонны хорошее, но ни она, ни Паоло все равно не угадали. На деревянном столе, присыпанном мукой, лежали толстые пласты теста, желтого от яичных желтков, один из пластов был разрезан на квадраты, рядом лежала деревянная скалка, тоже присыпанная мукой, – длинная, словно дубина. В середине каждого квадрата высилась горка острой рикотты в ожидании, пока Нонна придаст тесту форму. Пальцы у старушки, несмотря на артрит, все еще были проворные – возможно, именно благодаря возне с тестом.

– Guarda, – сказала Нонна, – смотри! – Нонна взяла квадратик теста и сложила его по диагонали. – Следи, чтобы края не совпадали. Оставь немного снизу, затем прижми друг к другу и запечатай. – Она мягко надавила кончиками пальцев на тесто, оставляя слабые следы. – Видишь?

– Да.

В ресторане Нонны Элизабетта узнала, что существует множество видов пасты и соусов. К короткой пасте, которую обычно делают на фабрике, обычно шел густой соус marinara^[43]. Fatto a mano – домашнюю пасту – никогда не подавали с aglio e olio, маслом и чесноком, поскольку такая паста впитывала слишком много масла. Легкие томатные соусы и brodo, бульон, более всего подходят пасте с бороздками, cavatelli и radiatori – ведь в них задерживается соус, а его лучше добавлять понемногу.

– А теперь складываю… – Нонна взялась за концы треугольника по длинной стороне и крепко их зажала. Держа его «лицом» к себе, она указательным пальцем провела по внутренней стороне треугольника и приподняла его снизу вверх. Ловко соединила оба конца и защипнула, получился идеальный кружок пасты с начинкой и крошечным торчащим вверх уголком, пельмешек, смахивающий на маленькую шапочку – cappelletto^[44].

– Разве я не так складываю салфетки, Нонна? – Элизабетта вспомнила Сандро, который сделал ей шляпу из газеты на берегу Тибра.

– Вовсе нет. Ты невнимательно смотришь. Я не могу останавливаться и объяснять каждую мелочь. Паста станет жесткой. – Нонна взяла следующий квадратик. – Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное. Я оказала тебе большую услугу. Пригласила на ужин особенного гостя.

– Кого?

– Твое будущее.

– О чем вы? – Элизабетта уже привыкла к загадочным высказываниям старушки, словно Нонна была strega – ведьмой «Каса Сервано».

– Моро Гуалески – не сомневаюсь, это имя тебе известно.

– Ну конечно, известно! – Элизабетта обожала Гуалески, чьи статьи читала каждый день. – Он пишет для левых газет. Откуда вы его знаете?

– Я всех знаю. Вернее, все знают меня. – Нонна продолжала складывать треугольнички теста. – Левые, правые, центристы – неважно кто. Политики приходят и уходят. А знаешь, что остается?

– Любовь?

– Нет, паста! Как я говорю, sapore, sapere – попробуй и узнаешь. Нельзя узнать меня, не попробовав моей пасты. Нельзя узнать Трастевере, не попробовав нашей пасты. Гуалески предпочитает пасту с начинкой, так что я знаю: он человек с аппетитом, тот, кто наслаждается жизнью. Сначала я решила приготовить для него cappellacci dei briganti.

– Почему?

– Cappellacci dei briganti похожи на шляпу с широкими полями, загнутыми наверх, какие briganti^[45] – разбойники – носили после объединения Италии. Но не стала, потому что Гуалески не понял бы шутки. Коммунистам не хватает чувства юмора. – Нонна сложила еще один треугольничек, припудренными мукой пальцами, и желтые cappelletti выстроились перед ней, словно ожидая команды.

Тут дверь распахнулась, и в кухню просунул голову Паоло.

– Мама, он здесь!

Элизабетта подскочила.

– Гуалески в зале? Можно мне с ним познакомиться?

– Не можно – должна!

– Спасибо! – завизжала Элизабетта.

– Не позорь меня. – Нонна отвела взгляд в сторону. – Кстати, тебе нужен бюстгальтер.

Элизабетта покраснела.

– Я пыталась…

– Ascolta^[46], я сказала Гуалески, что ты написала статью, и он согласился ее прочитать.

– Мою статью? Откуда вы о ней узнали?

– Да ты трезвонишь об этом без умолку. Думаешь, я глухая? Пошли ее ему.

– Она у меня с собой, в сумочке.

– Тогда просто покажи.

– Считаете, правда стоит?

– Я ведь так и сказала. – Нонна отряхнула пальцы. – Я объяснила ему, что ты великолепно пишешь.

– Но вы-то ее не читали. А вдруг она никуда не годится?

– А ты-то читала, что они печатают? – Нонна защипнула еще один cappelletto. Я сказала ему, что он должен нанять тебя немедленно! Людям всегда интересно мнение молодежи. Как по мне, это ни к чему, но так уж сложилось. – Она стряхнула муку с узловатых пальцев. – Иди и познакомься с ним. Только не трещи без умолку, как обычно. Переходи к делу. Ты слишком болтливая.

– Спасибо, спасибо! – Элизабетта достала статью и направилась к двери. – Подождите, а как он выглядит?

– Как rigatone^[47].

Элизабетта поспешно вышла в зал и осмотрелась. Несколько столиков были заняты парочками, но за столиком у входа сидел в одиночестве темноволосый мужчина в очках в тяжелой оправе, на вид он был невысок и широкоплеч. И впрямь смахивал на rigatone.

Элизабетта направилась к столику Гуалески. Ее сердце забилось сильнее: она поняла, что, возможно, делает первый шаг на пути к тому, чтобы писать для настоящей газеты. Элизабетта гадала, будет ли вспоминать этот день и рассказывать о нем как о забавной истории, сидя за столом с коллегами-журналистами. Сандро ждет блестящее будущее – что ж, возможно, и ее тоже.

И оно начинается прямо сейчас.

Она подошла к столику.

– Синьор Гуалески, меня зовут Элизабетта д’Орфео, я обожаю ваши статьи. Читаю их каждый день, а вчерашняя вышла особенно интересная. – Тут она вспомнила совет Нонны не болтать слишком много. – Извините, я много говорю. Просто в голове всегда столько мыслей!

– Никогда не прогадаете, похвалив писателя за его творения. – Глаза Гуалески весело блеснули за очками.

– Вас должны хвалить все! Постоянно.

– Недостаточно, чтобы я остался доволен, или недостаточно подробно! Моя мать считает, что моя квартира слишком велика, но я заполняю ее собственным эго, – хохотнул Гуалески. – В любом случае спасибо на добром слове. Насколько я понимаю, вы написали статью для публикации. Можете прислать ее мне в газету.

– Вообще-то она у меня с собой. – Элизабетта протянула журналисту статью, и он с улыбкой ее взял.

– Великолепно. Прочту за ужином, а потом мы можем ее обсудить, если у вас найдется минутка.

– Мне бы этого очень хотелось.

Внезапно дверь ресторана распахнулась и с грохотом ударилась о стену, фотографии в рамках задребезжали. На пороге стоял отец Элизабетты – настолько пьяный, что ему пришлось держаться за косяк, чтобы не упасть.

– Папа! – вспыхнула Элизабетта. Отец бросился к ней, а Гуалески скривился и отпрянул.

– Бетта, дорогуша, ну ты посмотри, какая красотка! Я пришел попросить у тебя несколько лир. У тебя есть?

Элизабетте стало ужасно стыдно перед Гуалески.

– Папа, пожалуйста, не надо.

– Мне б хоть на стакан красного… А может, нальешь за счет заведения?

Отец, пошатываясь, огляделся, и вся публика в зале обернулась. Он зашатался, и Элизабетта распахнула объятия как раз в тот миг, когда он рухнул на нее мертвым грузом, едва не сбив с ног.

– О нет! – Элизабетта с трудом удержалась на ногах, а Гуалески вскочил и поддержал ее отца за руку.

– Позвольте мне, – сказал журналист, роняя статью.

– Моя Бетта, такая хорошенькая и умненькая, так люблю ее, моего ангелочка… – бормотал отец, не обращая на Гуалески внимания, а потом вдруг начал икать. Элизабетта поняла, что сейчас произойдет. И в следующий миг отца вырвало прямо на нее и Гуалески. И конечно, на статью, которая позабытой лежала на полу.