– Говорю тебе, Любаня – твой счастливый билет в счастливое семейное будущее, и не только! Дерзай! Любаша девчонка умная, по глазам видно, она своего не упустит. Но инициатива-то должна от мужчины исходить, понимаешь?

– Д-да… – Виталик таращился на меня круглыми глазами. – П-понял… А…

– Вот ты где! Леха, ну сколько можно тебя ждать! Нам на работу давно пора! – Женька выплыл из сумрачного коридора, как Хабенский из сумрака.

Работа? Интересно, где это мы, советские студенты, можем летом работать?

– Ну, бывай, Виталя. Ты, если что, заходи в гости. И обязательно подумай над моими словами! – я подмигнул парню. – Идем, что ли?!

– А… куда заходить-то? – Ишь ты, быстро учится, набрался-таки смелости, спросил.

– Жека, а расскажи-ка товарищу Гетману, где мы обитаем!

– Так в двести двенадцатой, здесь недалеко.

Отлично. Спасибо, Женька, спасибо, дорогой мой человек. Вот я и узнал номер собственной комнаты в студенческой общаге. Смутные сомнения про сон не сон одолевали меня со страшной силой. Интересно, смогу ли я выйти из общежития? Сменится картинка или нет? Или я все-таки проснусь при попытке открыть дверь в эту реальность?

Мы расстались с Виталиком и двинули в нашу комнату. Я запоминал дорогу, считая двери от кухни. «Бедненько, но чистенько», – эти слова крутились в голове, пока я шел за другом. И, видимо, за настоящим другом Алексея Лесакова, о чужом человеке так не заботятся.

И тут я замер посреди коридора. До меня вдруг дошло, что представился я Виталику не своим именем, под которым прожил пятьдесят с хвостиком лет, а именем пацана, в теле которого я себе снился. Или все-таки не снился?!

Интересно, если я все-таки каким-то образом лежу в реанимации в своем времени, а мое сознание переместилось сюда, в семьдесят восьмой год, то сознание студента Лехи по прозвищу Леший сейчас в моем? Бедный пацан! Думаю, это страшно, очутиться в почти мертвом теле. Без голоса, без зрения, без возможности позвать на помощь. Обещаю, парень, я найду способ вернуться и вытащить тебя в твою жизнь. Спасатели никого в беде не бросают.

И вот еще что странно: почему я не помню последние минуты или часы перед тем, как мы поменялись местами? Или это все-таки мой персональный реалистичный кошмар и я просто лежу под аппаратами и вижу живые сны?

Мы зашли в комнату, и я оглядел наше жилье уже осмысленным взором. Обычная юношеская берлога. В меру замусоренная, в меру разграниченная на зоны. Две панцирных кровати. Стояла такая у бабушки в саду, любили мы с двоюродными братанами на ней прыгать. Две совдеповские неубиваемые тумбочки с чуть перекошенными дверцами.

Неожиданно вспомнилась история знакомства моих родителей. Дверцы у этого лакированного предмета советского общажного интерьера то и дело приходилось чинить. Тумбочки хоть и добротные, но дверцы все время проседали, да и ножки у стульев подкашивались и норовили отвалиться. Вот девчонки и повадились просить парней отремонтировать, коменданта пока допросишься: то времени нет, то гвоздей. Заодно и женихов себе приглядывали порукастей да похозяйственней. Так и случались внезапные встречи и зарождались отношения. Так отец и приглядел веселую русоволосую девчонку, свою будущую жену, мою маму.

Интересно, а у Алексея Лесакова матушка жива? Я-то давно один по жизни, всех похоронил… И что делать, если да? Родная мать сына признает в любом облике, хоть калекой, хоть без лица. А тут, считай, сын и не сын вовсе, душа-то не его. Или все-таки сознание? Так, Леха, хватит философии, будем решать проблемы по мере их поступления!

Я присел на свою кровать и продолжил разглядывать незамысловатый пацанячий быт. Женька что-то собирал в сумку, возился у стола, потом у шкафа и не обращал на меня внимания.

Жекина сторона была увешана разномастными плакатами, от популярных советских звезд тех времен до зарубежных грудастых певичек. Встречались даже вырванные страницы из журналов «Крестьянка» и «Работница» с нашими советскими красавицами. Помню, когда в школу в среднее звено перешел, девчонки поголовно увлеклись песенниками.

Брали толстую тетрадку листов на девяносто шесть и записывали туда любимые песни советской эстрады, а в качестве украшения – вырезки из этих самых журналов, портреты звезд. В этих популярных журналах были даже развороты с фотографиями певцов и текстом песни с аккордами, а под Новый год – с календарем.

Я оглянулся на свою стену. На моей стороне висел один-единственный плакат с неизвестным мужиком на фоне заснеженных пиков в горнолыжном прикиде. Еще бы знать, кто он. Надо будет осторожно выяснить, чем увлекался Алексей.

Заглянул в прикроватную тумбочку. Внутри лежала электрическая бритва «Харьков» в кожаном чехле со сменными лезвиями и зеркальцем, вставленным в кармашек. Взял в руки, принюхался. Кожа все еще остро пахла, значит, недавнее приобретение. Интересно, откуда у студента-второкурсника такая дорогая вещь? Состоятельные по меркам Союза родители? Или заработал? Если заработал, то как?

Новые историки утверждали в своих умных книжках, что в конце «семидесятых» моральные нормы стали проще. Если вспомнить длину юбок, в которых ходили в то время советские девушки, то вполне соглашусь.

Юбочка Кати Снегиревой из «Афони» не оставляла никакого простора для воображения. Зато фраза «вот мы в ваши годы такое не носили» звучала так часто, что молодежь в нее искренне верила. В том числе и я. Пока не посмотрел однажды семейный альбом в подростковом возрасте. И не увидел мамины наряды. Удивился.

Кстати, и родная коммунистическая партия потихоньку начала терять авторитет. Советские люди понемногу смелели, отказывались ходить на общественно полезные мероприятия. И комсомольско-пионерским вожакам приходилось придумывать все новые и новые способы добровольно-принудительного шантажа.

Я хмыкнул про себя. С тех пор в этом плане мало что изменилось.

А я вот любил ходить с батей на демонстрации малолетним пацаном. Да и став старше, искал любой повод откосить от школьной обязаловки. То ли дело шагать в одном ряду с веселыми взрослыми мужиками завода «Полиграфмаш», с транспарантами и растяжками, с кучей шариков в потной ладошке и с приколотым на грудь флажком. Когда уставал, отец сажал меня на плечи, и моему восторгу не было предела.

Маршировать вместе со школой мне претило. Топать в школьной форме в обязательном пионерском галстуке через полгорода на площадь Ленина в колонне недорослей под раздраженные окрики уставшей классной руководительницы. Еще бы она, Анна Николаевна, была довольна: очередной праздничный день, как и десятки других, она тратила не на свою семью, а на чужих детей.

Лимонад и пирожки в заводском буфете перед началом движения. Пирожные трубочка или корзиночка с белковым кремом после. А дома ждала мама и родня, и мы уходили дружной толпой на старое стрельбище на пикник! Шашлыки, бадминтон, футбол, первые купания в море на майских… Эх… Как молоды мы были…

– Леха, ты чего сидишь? Переодевайся! Мы и так опаздываем! Если Стрижаков начнет с нашей вышки, влетит нам по первое число!

«Вышка? Что за вышка и во что переодеваться?» – я огляделся в поисках хоть какой-нибудь униформы.

– Твое барахло в шкафу, – ворчливо прокомментировал мою растерянность Жека. – Люська вчера притащила, да еще и отругала, мол, заняли все веревки своими плавками да майками! Подумаешь, цаца какая! – Женька повернулся ко мне лицом, и только тут я заметил, что на нем темно-синие шорты из легкой ситцевой ткани и белая майка-алкоголичка, эффектно обтягивающая подкачанный торс.

Я задумчиво окинул его взглядом, поднялся с кровати и пошел к шкафу. «Как бы не спалиться, за Лесаковым и так сегодня косяк на косяке, если я еще одежду свою не признаю, Женька точно заподозрит неладное и врача вызовет… из психушки».

Распахнув дверцы шкафа, я внимательно оглядел нехитрый гардероб, разместившийся на вешалках и полках, и задумался. Знать бы, куда мы идем, на какую работу… Жекин наряд я оценил. Свой такой же обнаружил. А обувь? Этот паразит все еще стоял в тапочках возле зеркала и укладывал свой чуб, словно собирался на свидание.

Я уже хотел сработать под дурачка и поинтересоваться, куда это друг-товарищ так прихорашивается, как вдруг вспомнил утреннюю Женькину болтовню про каких-то северянок, про то, что я кого-то обещал покатать на кораблике.

Так, предположим, работа на пляже. Я задумчиво окинул взглядом куцый набор обуви. На нижней полке стояли только кеды. Я не успел определиться, Жека прошел мимо меня к выходу и сунул ступни в темно-синие сланцы. Рядом стояли еще одни. Я рискнул предположить – мои. Быстро вытащив шорты и такую же майку, я, не стесняясь, стащил с себя футболку и треники, нацепил «униформу», мысленно порадовался своему молодому спортивному накачанному телу, обулся и вопросительно уставился на друга.

– Пошли, что ли?

– Сумку брать будешь?

Я оглянулся. На стуле возле двери валялась сумка из искусственной кожи с надписью Lada Avtoexport. Я ухмыльнулся: отец подарил мне такую же на десять лет. Хитро улыбаясь, предложил заработать рубль за внимательность.

Помнится, я целые сутки рассматривал этот шедевр советской кожгалантереи, пытаясь понять, что в нем такого скрытого или тайного. Пока наконец не обнаружил, разглядывая сумку с увеличительным стеклом, что машина на картине праворульная!

Мы не успели выйти из комнаты, как двери распахнулись, и к нам ввалился запыхавшийся пацан, по виду первокурсник.

– Стучаться не учили? – недовольно буркнул Женька.

– Здрасьте, – дерзкий пацаненок, глядя на нас нахальным взглядом, постучал по косяку. – Там это… Петрович объявил общий сбор в комнате отдыха. Срочно! Прям щас! Быть всем!

Малолетний сайгак развернулся и, не прощаясь, помчался дальше по коридору. Через минуту мы услышали, как он врывается в очередную комнату и с порога тараторит ту же самую инфу.

«Надо же. И тут Петрович… Кто такой? Тренер? Педагог?» – размышлял я, топая за погрустневшим Женькой. Не иначе как срывалось у него на пляже утреннее свидание. Не повезло парню.

Мы спустились на первый этаж, свернули направо, ввалились в небольшую светлую комнату и нестройно поздоровались на два голоса. Нам ответил такой же хор юношеских ломких басков, и один прокуренный взрослый голос велел подходить поближе и слушать внимательно. Что мы и сделали.

Когда невысокого роста кряжистый мужичок в тельняшке обернулся, я едва не потеря дар речи: передо мной стоял Петрович собственной персоной! Мой начальник из той моей реальной жизни. И только спустя пару минут до меня дошло – это не он! Я выдохнул и наконец услышал, что он что-то раздраженно, даже зло, объясняет парням. На последней фразе я окончательно включился.

– Так, орлы! – Петрович сердито рубанул воздух ладонью. – Повторяю для особо одаренных! На сегодня все свиданки отменяются! Вечером мы при полном параде идем патрулировать город вместе с ребятами из ДНД. Я все сказал!