Глава третья

Черные лепестки распустились перед моим взором – куда более знакомые, чем любой цветок в саду, и куда более темные, чем сердцевина подсолнуха.

Передо мной возникло обеспокоенное лицо Жака, его пальцы слегка сжали мой локоть, усаживая меня на место. Однако мир вокруг меня продолжал бешено вращаться.

– Что-то не так? Мне позвать…

– Нет! – выкрикнула я, а потом попыталась натянуть на лицо самое любезное выражение, какое могла. – Нет, – повторила я, на этот раз мягче. – Не беспокойся.

– Н‑не беспокоиться? – запинаясь, повторил он, переводя взгляд с меня на дом и обратно.

Я поджала пальцы на ногах. Это не слишком помогло унять головокружение, поскольку я уже сидела, но это действие было таким естественным и знакомым, что темный ужас, сжимавший мне грудь, начал понемногу отступать. Глубокий вдох, медленный выдох.

Когда мое зрение вновь сфокусировалось, я посмотрела на Жака. Мне хорошо удавалось скрывать боль. Всего-то и требовалось, что сжать зубы. Стиснуть кулаки так, чтобы ногти впились в ладони.

– Я думаю, надо позвать наших родителей, – сказал он.

– Прошу, не надо. Они ничего не смогут сделать.

Он впился в меня взглядом в подступившей темноте:

– Что ты имеешь в виду?

У меня уже было готово оправдание. Но я смотрела ему в глаза – скорее колодезная вода, чем синее небо. В глаза юноши, который подарил танец одинокой девушке, юноши, за которого я могла бы выйти замуж. Которого могла бы попытаться полюбить со временем.

– Иногда у меня кружится голова. Все не так уж страшно, – добавила я, заметив тревогу на его лице.

– Так ты… больна?

– Нет, – поспешно ответила я. – Со мной все хорошо, правда, я просто…

– Ты не обязана объяснять.

Я осеклась:

– Так ты… понимаешь?

Облегчение охватило меня всю – от макушки до кончиков пальцев ног.

– Разумеется. Давай я помогу тебе вернуться в дом.

Он подал мне руку, и я нерешительно потянулась к ней, мои пальцы наткнулись на его рукав – темно-синяя ткань, почти черная в сумерках. Он не дрогнул.

Я снова попыталась заглянуть ему в глаза. Но тени слишком сгустились, так что мне оставалось лишь представлять себе то, что я могла бы в них найти. При таких условиях его глаза могли сказать мне все, что мне хотелось услышать.

– Таня! – Когда мы вошли, мама проводила нас в гостиную. – Ты показала месье Жаку наш сад?

– Он очарователен, мадам.

Жак подвел меня к кушетке с набивным рисунком в виде роз, переплетающихся стеблей, в бледно-розовых и светло-зеленых оттенках.

– Ты пришла в себя? – спросил он. Я кивнула. – Еще раз спасибо за экскурсию по саду. – Он повернулся к маме: – Мадам, не будете ли вы так добры сказать, где мои родители?

– Я попросила мужа проводить их в салон. Он находится в передней части особняка.

Как будто мы живем в огромной усадьбе, а не в простом деревенском доме. Едва Жак скрылся из виду, она подскочила ко мне и стала поправлять одну из заколок у меня в волосах.

– Почему он спросил, пришла ли ты в себя? У тебя был приступ головокружения?

– Все нормально.

– Он заметил? Сказал что-нибудь? – В ее голосе прорезалась истерическая нотка.

Я не знала, что отвечать, поэтому просто повторила:

– Все нормально!

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться:

– Что случилось?

Выражение маминого лица менялось по мере того, как я пересказывала подробности нашей прогулки с Жаком и пыталась унять ее тревогу, стараясь при этом не оглядываться через плечо в страхе, что сейчас войдут Шомоны.

– Надеюсь, ты не рассказала ему, что с тобой уже давно такое происходит, – выдавила она.

– Он знает лишь, что иногда у меня кружится голова. Он сказал, что все понимает.

– Сказал, что все понимает? – переспросила она, чеканя каждое слово.

– Ну… да.

Мама издала сердитый отрывистый смешок:

– Он – сказал – что – все – понимает? Таня, как он может понять? Как это вообще возможно?

Глаза налились жгучими слезами, я съежилась на кушетке.

– А что еще я могла сказать или сделать? Maman, прошу тебя, – взмолилась я, протягивая к ней руки. Когда мы в последний раз прикасались друг к другу, не считая тех моментов, когда у меня подгибались ноги и ей приходилось меня поддерживать? Когда она в последний раз брала меня за руку не потому, что я нуждалась в помощи?

– Что у вас тут происходит? – Папа неспешно вошел в дверь и резко остановился, увидев нас: маму, которая вся была как натянутая струна, и меня, мечтающую о том, чтобы сбежать в конюшню к шпагам и спрятаться там от всех. По моим щекам скатилось несколько слезинок. Я его разочаровала. Трусиха, побоявшаяся встретиться с неодобрением.

– Где Шомоны? – спросила мать.

– Мальчик захотел переговорить с родителями, так что я оставил их одних. До чего напыщенная у него мамаша. – Он подмигнул мне. – Если хочешь знать мое мнение, она довольно неприятная.

– Томá!

– Да в чем дело, ma chère?

– Он знает, Томá.

– Кто и что знает?

Мама не успела ответить. Едва отец умолк, дверь открылась. Это был Жак. Я встала, ухватившись рукой за спинку кушетки, чтобы удержать равновесие. Я должна была доказать ему, что я нормальная. Убедить его, что покрасневшее от слез лицо – это просто здоровый румянец.

– Мадам. Месье. Мадемуазель, – нараспев произнес Жак.

– Месье, мы думали, что вы удалились в салон побеседовать с вашими родителями, – проговорила мама.

– Моя мать попросила дать ей минутку собраться. Ей кажется, что мы уже слишком задержались.

– Но выезжать ночью опасно! – возразила мама. – Вам нужно отдохнуть. Мы рассчитывали, что вы останетесь на одну, а может, даже на две ночи.

– При всем уважении это было до того, как… – Жак остановился и бросил взгляд на меня.

– Советую вам быть осторожнее с формулировками, месье. – Взгляд отца сделался острым, как клинок.

Жак вздернул подбородок:

– Уверяю вас, месье, я не хотел проявить неуважение.

Мама дернула папу за руку и пробормотала что-то о том, чтобы найти месье и мадам Шомон, после чего потащила его за собой в направлении салона. Она была так взволнована, что даже не подумала о том, что оставляет нас наедине.

Край кушетки больно врезался мне в спину. Я не шевелилась. Не потому, что кружилась голова, а потому, что я будто примерзла к месту. Я была словно глыба льда, ожидающая, когда ее превратят в лебедя.

– Мадемуазель, я должен откланяться. – Жак отвесил вежливый полупоклон.

Наконец ко мне вернулся голос:

– Как ты мог притвориться, что все в порядке? Когда мы были в саду?

Его лицо скривилось в выражении, которое сочетало в себе веселье и замешательство.

– Ничего подобного! У тебя случаются эти, как их… приступы головокружения? Так их называет твоя мама? От них тебе плохо, и они мешают тебе ходить? Это неприятно. Мне жаль, что тебе приходится страдать.

– Я ничего не понимаю.

Он засмеялся. Не издевательски, не резко, но сами его слова звучали как прелюдия к чему-то ужасному, как пощечина:

– Это я ничего не понимаю. Очевидно, что я ни за что не сделал бы тебе предложение.

– Но… твоя мама говорила, что ты добрый. Ты танцевал с…

– Одно дело – потанцевать на балу с некрасивой девушкой, которая осталась без приглашений, и совсем другое – жениться на такой, как ты. Несмотря на твое состояние, ты должна это понимать.

Даже сейчас я не видела в его глазах злобы. Ни отвращения, ни жестокости. Он не считал, что поступает плохо. Не считал, что сказал что-то неправильное.

В гостиную влетела мадам Шомон. За ней по пятам следовала моя мать.

– Мы уезжаем, – бросила мадам Шомон сыну. – Твой отец пошел за кучером, чтобы подготовить экипаж.

Ее взгляд заскользил по комнате, глаза сузились, и в них сверкнули молнии, когда она заметила меня в моем углу.

– Что ты о себе возомнила? Это что, какой-то коварный план – соблазнить моего сына и распространить твою ужасную болезнь на его потомство? Ты решила опозорить нашу семью? Какой низкий политический трюк. Я, конечно, прекрасно осведомлена о дворцовых интригах и скандалах, поскольку провожу в Париже достаточно времени, но ты превзошла даже самых жадных до власти выходцев из низшей знати…

– Оставьте мою дочь в покое. – В дверном проеме появился мой разъяренный отец.

Мадам Шомон осеклась:

– Я, должно быть, ослышалась? Ни один воспитанный человек не стал бы разговаривать с дамой моего положения в таком тоне!

– Мне повторить, что я сказал? – Папа сделал шаг в комнату. – Я буду только рад.

– Мерси, мадам де Батц! Позвольте поблагодарить вас за восхитительный ужин, – вмешался Жак. – Мы более не будем злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Мадам Шомон, – засуетилась мама, – произошло недоразумение…

Та окинула ее взглядом, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю. Это был не гнев, хотя в уголках ее глаз горели искры ярости. Нет, это было глубочайшее, почти осязаемое презрение. Она пробежала глазами по всей фигуре моей матери, с головы до пят. Как будто мама совершила преступление, родив меня на свет, и за это должна быть смешана с грязью. Раньше я думала о том, что выгляжу ничтожеством в глазах моей матери. Но я оказалась не готова к тому, что мать, обернувшись ко мне, посмотрит на меня так, будто видит впервые в жизни.

Глава четвертая

Удар. Раньше попадание клинка в цель приносило облегчение. Но не в этот раз. Сколько бы вдохов-выдохов я ни делала, у меня не получалось расслабить тугой зажим в плече, окаменевшие мышцы рук.

– Это твоя вина. Ты забил ей голову своими историями. Ей такое не светит.

УДАР. Клинок врезается в ткань. Клинок врезается в дерево. Прищурившись, я могла представить себе, что у манекена лицо Жака – открытое и закрытое одновременно, уверенное, что ему-то нечего утаивать.

В следующий миг я вздрогнула, клинок со звоном упал на пол. Одно дело – черпать в гневе и разочаровании силы для тренировок, и совсем другое – представлять свою мишень с лицом юноши, воображать, как кромсаешь его до тех пор, пока он не рухнет на пол. Пока не поймет, что натворил.

Голоса рядом с конюшней умолкли. Тишину нарушало лишь мое прерывистое дыхание.

– Она еще молода. Она могла бы…

– Она твоя дочь. Если бы она проводила больше времени за изучением того, что нужно девушке, мы бы не оказались в такой ситуации!

– С чего ты решила?

– Для начала она сумела бы манипулировать этим юным кривлякой.

– Дорогая моя, наша дочь, скорее всего, последний человек во Франции, который научится кем-либо манипулировать. Она для этого слишком добрая. Она никогда не станет использовать свой огонь, свою силу, чтобы причинить вред другим. – В голосе отца словно прозвучало какое-то предупреждение, но мама продолжала наседать и спорить.

Я бы рассмеялась, если бы мне не хотелось плакать: в этот самый момент я представляла себе мальчика на месте тренировочного манекена. Разве я добрая? Я никто; я воплощение всех недостатков. Просто мой отец слишком снисходителен ко мне.

– Увечная девчонка не лыком шита, а? – Мужчина приближался ко мне в темноте. Но на этот раз мои руки были пусты: ни кочерги, ни шпаги. Ничего, что помешало бы ему вонзить клинок мне в сердце.

Я бесполезна. Безнадежна.

– Таня.

Я резко проснулась, комнату заливал утренний свет. Папа стоял у окна, ставни были открыты. Все казалось слишком ярким.

– Три дня! Уже три дня прошло с тех пор, как эти грубияны уехали, а ты до сих пор почти не выходишь из комнаты. Ты только один раз тренировалась в конюшне. Упиваясь горем, ты себе не поможешь.

– Я не упиваюсь горем, – пробормотала я.

– Тогда вставай. Пора на тренировку!

– Я не могу. – Я уткнулась лицом в подушку, наволочка была мокра от слез, или от пота, или от того и другого вместе.

– Ты же понимаешь, что тебе станет хуже, если ты не будешь практиковаться и особенно если не встанешь с кровати. Вся проделанная работа пойдет насмарку. – Я посмотрела на отца. Чем дольше я остаюсь в кровати, тем сильнее будет кружиться голова, когда я в конце концов встану: факт, о котором мое тело ни за что не позволит забыть. Факт, который за все эти годы папа тоже выучил. – Ты слишком сильная, чтобы сдаться. Где моя отважная дочь?

Но я не сильная; я чувствовала себя слабой и усталой. Тем не менее я с кряхтением заставила себя подняться. Свесив ноги с кровати – пальцы были лиловато-серыми, – я попыталась встать.

Папина рука метнулась вперед, чтобы поддержать меня, когда я споткнулась. Ноги дрожали под моим собственным весом.

– Ты предупреждал, да? Что от лежания в кровати станет только хуже. Говори, не стесняйся, – с горечью произнесла я, когда он обнял меня за талию.

В его глазах отразились мои. Он сглотнул:

– Нет, Таня. Конечно, нет.

Где-то глубоко в груди кольнула боль. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я была в фехтовальной, но мне казалось, что миновала вечность. Знакомое першение в горле от сена, восхитительный скрип половиц. Темные глаза Бо следили за мной, когда я шла через проход. Папа подвел меня к старому стулу, который держал в конюшне как раз для таких случаев. Я будто вернулась в свою худшую форму. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать: все эти годы я могла только сидеть и смотреть, как упражняется отец. Время от времени я практиковалась в работе с клинком сидя, разучивая техники без шагов. Я ненавидела это чувство беспомощности. Мне будто снова было двенадцать.

– Таня. – Папа расчесывал гриву Бо гребнем с редкими зубьями, борясь с упрямыми колтунами. – Нам надо поговорить о том, что произошло.

– Я думала, мы пришли тренироваться.

Он положил гребень на табурет, стоявший рядом:

– Надо было как-то выманить тебя из спальни.

– Ты соврал мне!

Я знала, что сейчас он откинет с лица пряди волос, и так он и поступил.

– Не всякая ложь – зло, моя дорогая. Если за ней стоят добрые намерения, она может не навредить, а помочь.

Уголки моего рта скривились в недовольной гримасе, которую мама терпеть не могла. Она говорила, что, когда я хмурюсь, я слишком похожа на отца. Леди не должна хмуриться. И уж точно не должна корчить гримасы.

– Ты сейчас о нем, да?

– Ты знала, как это важно, – сказал папа. Я вздернула брови. – Как это важно для твоей матери, – поправился он. – Я знаю, что он не был, просто не мог быть главным претендентом на твою руку. Да и с чего бы, если его главное достижение – танец с кем-то там на балу? Однако…

– Ты думаешь, дело в этом, Papa? – Я отчаянно боролась со слезами злости, которые сами собой наворачивались на глаза. – Papa, прошу, скажи, что ты понимаешь меня. Я не могла врать ему, ты видел его лицо? Я просто не могла.

– Твоя мама всего лишь хочет позаботиться о том, чтобы ты была устроена. Я знаю, сейчас эти проблемы кажутся такими далекими, но, Таня, пойми, она волнуется за тебя. И как бы я ни хотел, чтобы ты нашла свое счастье, в чем бы оно ни заключалось, я вовсе не обрадуюсь, если ты в итоге окажешься в каком-нибудь монастыре. Если бы я считал, что такая жизнь принесет тебе радость, – пожалуйста, но это не то, чего ты хочешь, а я не хочу, чтобы ты зависела от благосклонности родственников. Но самое главное, ты не должна остаться одна.

– Но я не виновата, что молодые люди шарахаются от меня, как от чумной!

– Таня, – перебил он, – хватит.

Если бы я только могла отпустить вожжи. Но я знала, что произойдет, если я перестану сдерживаться: у меня закружится голова, перед глазами поплывут круги, а земля начнет уходить из-под ног.

– Не то чтобы я совсем не хотела замуж, – объяснила я. – Или не хотела встретить кого-то. Но как я могу влюбиться в того, кто даже не знает меня с этой стороны? Моя болезнь – не вся я, но это важная часть.

– Брак не всегда строится на любви. Конечно, он может с нее начаться. Или продолжиться ею. Но есть и еще кое-что. Это партнерство. Супруг – это человек, который помогает тебе стать лучше – и рядом с ним, и порознь. Это человек, который признает твои сильные стороны и восхищается ими. И хотя мне тяжело признавать, что твоя мама права в этом отношении, брак обеспечивает определенную степень безопасности. – Отец встал осторожно, словно у него что-то болело. – А тебе нужна безопасность. Особенно теперь, когда…

– Когда что?

Он остановился, слова будто застряли у него в горле:

– Неважно.

– Papa…

Он вздохнул, его лицо сделалось кротким:

– Боюсь, я позволил тебе вырасти в уверенности, что Франция – безопасная, неприступная крепость. Все эти истории, которые я тебе рассказывал, – о победах над врагами, кто бы они ни были и откуда бы ни пришли… Но герои не всегда побеждают, ma chère. И бывает так трудно, так невыносимо трудно, когда герои и злодеи хотят одного и того же, или по крайней мере им так кажется. У каждого своя правда.

Говоря все это, он вертел на пальце одно из своих колец, на металлической поверхности играли блики. Во мне разыгралось любопытство, хотя кулаки все еще были сжаты от злости.

– Мне нужно уехать, меня пригласили посетить очередную академию фехтования, – сказал он.

– Но, Papa, а как же…

– Грабители не вернутся. Вламываться в один и тот же дом дважды – значит напрашиваться на пристальное внимание маршалов. Кроме того, я и так уже долго откладывал важную работу. Полгода – более чем достаточно.

– Работу? Разве разъезды по академиям фехтования и ублажение аристократов можно назвать работой? Ты ведь сам говорил, что они смешны! Ты просто хочешь повидаться с друзьями, с братьями по оружию. Ты скучаешь по тем временам, когда был мушкетером.

Он не понял. Его не было дома в ту ночь, когда кочерга стала единственной преградой между мной и опасным незнакомцем. В последнем отчаянном порыве я скрестила руки на груди:

– Maman ни за что тебя не отпустит!

Эти слова заставили его усмехнуться.

– Ты похожа на нее больше, чем тебе самой кажется. Час назад у нас с ней состоялся точно такой же разговор. – Он умолк ненадолго, а потом склонился надо мной и поцеловал в лоб. – Я вернусь завтра до заката. Ты даже не успеешь толком на меня позлиться.

Он оседлал Бо, но, прежде чем взобраться в седло, оглянулся на меня через плечо:

– Сегодня вечером возьми шпагу с собой в спальню.

– Но Maman…

– Не обязательно ей рассказывать. Я буду спокойнее, зная, что у тебя под рукой есть чем защитить себя и мать.

Он взял в руки поводья и поправил подпругу.

– Если ты так уверен, что грабители не вернутся, от кого нам тогда защищаться?

Он потянулся ко мне и сжал мою руку:

– Жаль тебя расстраивать, но твой отец превращается в старого параноика. Отнесись к нему снисходительно, будь так добра.

Я не смогла защитить нас. И все же он смотрел на меня так, словно верил в меня, считал меня сильной. У меня не было братьев по оружию, на которых я могла положиться в трудную минуту. Но у меня был папа. И как бы мне ни хотелось с ним поспорить, схватить Бо под уздцы и заставить его остаться, я ничего не сделала. Потому что, хотя он и оставил службу в Доме короля, мы с ним были мушкетерами. Он и я. Может, наш дом и не походил на дворец, но мы все равно готовы были защищать его. И защищать друг друга.