– Приходи, – просяще повторил Сокол. – Тогда и расскажешь мне, как я должен заслужить твое расположение.

Не дав мне вымолвить ни слова в ответ, гусляр, задорно улыбаясь, присвистывая какую-то песню, развернулся, а после и покинул маленький дворик, не потрудившись затворить кособокую калитку.

Вздохнув, кое-как приладив под усилившимися порывами метели дверь, я, подумав, закинула сверху засов, надеясь, что хоть мне будет спокойнее.

Пустая изба встретила теплом от разгоревшегося в печи огня и запахом подгорелой репы. – «Только этого мне не хватало!» – всплеснув руками, я побежала доставать глиняный горшок, но, обжегшись, уселась на пол, рядом с позабытым поздним угощением, дуя на раскрасневшиеся пальцы. – Кожу саднило, пощипывая на месте образовавшегося пузырька, и мне с тоской подумалось, что завтрашний день окажется труднее, чем виделся до этого.

За окном продолжала бушевать метель, разгоняя белое покрывало, легкой крупицей пробирающееся под кожаный полог оконца, но было в тех звуках что-то ещё… что-то живое, из плоти и крови. – «Волки…» – вскочив на ноги, я бросилась к оконцу, приподнимая полог и так и замирая около него, вглядываясь в темноту. – На самой кромке леса, не дальше чем на расстояние полёта стрелы, стояли три серые тени. Вой вновь огласил округу, сплетаясь в замысловатую мелодию ветра и снежного бурана. – Это не к добру.

Насколько я знала, волков в нашем лесу не видели уже много лет. Как говаривала Веда, когда-то старый Волхв принес богам богатую жертву. Богатую и кровавую. На протяжении нескольких зим, чтобы задобрить не только богов, чьи идолы стояли посреди леса и почитались всегда медом и кровью животных, но и лютого духа мороза, из-за которого одинокие путники находили смерть, а весна не смела приходить, оставляя землю промерзшей и не готовой для пахоты, Волхв приносил кровавую дань. – Сорок девиц разного происхождения были отданы как залог обильных урожаев и милости Колотуна – того самого духа мороза и одинокой смерти. Кого-то из девушек оставляли привязанными над столбами, зажигая под ними костры, и ожидая, пока не прогорят все, до самых костей, потом их пеплом вздобривали пшеницу и овес, другим же уготавливали другую смерть. Поговаривали, будто Колотун любит украшения, да необычные, ведь удел его в смерти и страданиях людских, а потому Волхв и его сподручные исправно оплетали ели теплыми внутренностями убиенных, смотря, как те колышутся на ветру, подобно пестрым лентам в головных уборах ярмарочных скоморохов.

Бабка Веда, всегда рассказывая о тех черных днях, непрестанно плевалась и называла Волхва последними словами, однако, насколько я помнила, с самого моего рождения в окрестностях было тихо. Урожай исправно радовал, не оставляя без крошки хлеба ни единого жителя, даже того, за кем значилась лишь горсть земли, а волки и медведи покинули ближний лес, перестав беспокоить своими набегами на местных домашних птиц и неудачливых охотников. Даже путники, не страшась, проходили в темные зимние вечера через лес, ни разу не околев и не заплутав в дороге, хоть смельчаков и находилось немного, но все же они были…

Теперь же я рассматривала три волчьи фигуры, закрывая рот ладонью. Они были не просто хищниками, вышедшими слишком близко к жилищу людей, они – дурной знак. – «Колотун проснулся».

***

Озеро отделяло лес и наше село Мильки от деревни Силово глубокими водами. Водились тут и карпы с ладонь кузнеца, и проворные, зубастые щуки, а уж окунькам, красноперке и мелким рыбкам-рябушкам не было числа.

Перегнувшись через мостик, я посмотрела на спокойную гладь, покрытую толстой коркой льда. В этом месте не сидели рыбаки, слишком много люда ходило по добротным доскам мостка, потому место считалось нечистым, приманивающим русалок и любящего побалагурить водяного, на собственную потеху утаскивающего людей и скот, неосторожно подобравшихся к кромке воды. Я могла бы обойти озеро через поля, а после и вдоль деревни Липовка, но, сочтя такой крюк слишком большим и неоправданным ввиду появившихся за ночь сугробов, решила не чураться короткого пути, а лишь запаслась нехитрым угощением.

Несколько ягод бузины и рябины, что удалось раздобыть по дороге к мостку, вместе с одной оставшейся печеной репой, я оставила у его подножия, завернув в белую тряпицу, приговаривая:

– Не побрезгуй, батюшка, и вы, сестрицы, что косы по ветвям расправили. Дайте пройти той, что уважение проявила.

Отряхнув ладони да покрепче завязав шнурки на овчинной короткой шубке, давно не знающей починки, я наскоро перебралась на другой берег, оглядывая показавшиеся за холмом крыши первых изб и печные трубы, пыхтящие облаками сизого дыма.

Дом старосты нашелся быстро, ноги сами несли к его добротному крыльцу, не раз хаживая на тот порог. Брехливая собака, выскочив из конуры, стоило мне ступить на двор, тут же замолчала, дружелюбно завиляв хвостом.

– И тебе доброго дня. – Я погладила спутанную жесткую шерсть, напоминающую цветом осеннюю листву под старыми дубами. – Проводишь, или мне самой дойти? – шутя спросила довольно повизгивающего пса.

– Правду говорят, что странная, – раздался мужской басовитый голос.

Встрепенувшись, будто меня застали за ребячеством, не свойственным знахарке, я оглядела старосту, вышедшего на крыльцо меня встречать.

Некрас приподнял кустистую пшеничную бровь, щербато улыбаясь. Почтенный в своих летах, он до сих пор сохранял в своих ореховых глазах искорки юности, пролетевшей в хлопотах о своей деревне, ее жителях и собственной семье – жене Всеславе и трем дочерям, к одной из них – Зорице – я и шла. Старшая дочь Некраса слыла первой красавицей: румяна и пышнобока, с длинной по самые пяты косой толщиной в руку. Лишь прошлой весной ее засватали, а она уже носила под сердцем дитя, помочь родиться которому на свет я и должна была.

Некрас махнул рукой, не обращая внимания на полы раскрывшегося подбитого козлиным мехом плаща, зазывая в дом:

– Не стой, чудная, а то сляжешь с хворью на пару, ни колдовство, ни заговоры не помогут.

Пройдя через большие жарко натопленные сени, мы с Некрасом вышли сначала в просторную столовую, а после и на женскую половину терема, к светлице Зорицы.

Тягость не убавила красоты молодухи, скорее наоборот – румянец разукрашивал пухлые щеки, заставляя светло-голубые глаза еще сильнее выделяться на его фоне, а пополневшая, округлившаяся фигура придавала образу томной красавицы больше мягкости.

Зорица улыбнулась, завидев отца, а после помахала и мне:

– Бажена! Ты вовремя, малыш так толкается… ох, – выдохнув, она приложила ладонь к боку.

– Приляг, – сняв с плеча холщовую торбу, я опустилась на колени рядом с кроватью дочки старосты, – сейчас помогу, станет легче.

Некрас затворил за собой дверь, оставляя нас одних.

На низкой деревянной лавке выстроился ряд из нескольких глиняных кувшинчиков, накрытых восковой пробкой, и пучки трав, да отрез белой чистой ткани. Зорица лишь хлопала влажными, наполненными слезами глазами, рассматривая мои приготовления.

Веда всегда учила меня старым обрядам и способам помощи роженицам. По ее словам, не было ничего более правильного, чем рождение в боли. Молодухе предписывалось находиться на корточках, в светлице, окуренной дымом специальных трав, слушая восхваления Мокоши. Мать-сыра земля помогала каждой роженице, оберегая ту от смерти, а также её дитя, показывая ему путь в мир живых. Веда любила сохранять обряды в точности, никогда не отходя от прописанных слов в ее большой старой берестяной книге, однако мне часто становилось дурно от спертого воздуха избы, наполненного не только стонами боли, но еще и удушливым маревом от дыма, да и держать несчастных будущих матерей на кортах казалось чем-то кощунственным, оттого я поступала по-своему с того момента, как бабки Веды не стало…

– Давай уложим тебя на лавку. – Я кивнула Зорице, помогая подняться на ноги, а после и лечь на застеленную белой тканью деревянную поверхность. – Можешь кликнуть кого из чернавок?

Зорица послушно прикрыла глаза, а после, набрав полную грудь воздуха, закричала:

– Милька!

Не ожидая от раскрасневшейся девушки такой прыти, я закрыла уши, но, видимо, крик оказался действенным. Не прошло и двух минут, как дверь светлицы распахнулась, а на пороге замерла совсем молоденькая девчушка в перемазанном сажей сарафане.

– Звали? – встрепенувшись, она оглядела сначала комнату Зорицы и стройный рядок моих пузырьков, а после остановила взгляд на самой хозяйке.

– Бажена, – всхлипнув от очередного болезненного пинка изнутри, Зорица молча подала знак, чтобы я помогла улечься поудобнее, – Милька принесет что надобно. Только скажи.

– Таз теплой воды, – я обернулась к чернавке, – полотенец чистых и пусть никто не входит, пока сама не позову. Дитя на свет просится.

Всплеснув руками, Милька выбежала за дверь. До слуха доносились ее громкие радостные причитания, оставалось только надеяться, что радость за хозяйскую дочку не помешает девушке быстро выполнить мои поручения, так как времени у нас оставалось немного.

Зорица вцепилась в мою ладонь, стоило новому приступу боли пройтись через ее уставшее тело. Молодая девушка, впервые разрешающаяся от бремени, выглядела испуганной.

Вспоминая заветы Веды и ее зычный, даже в последние мгновения жизни, голос, я попыталась сосредоточиться на дыхании, успокаиваясь самой и тем самым заставляя Зорицу неосознанно подстраиваться в такт моему дыханию. Девушка немного расслабилась, опускаясь обратно на лавку, а я взялась за первый пузырек, соскребая с него восковую крышку.

***

В светлице столпились все обитательницы женского крыла. Староста и сам не раз наведывался к дочери, однако его постоянно выпроваживали.

Духота в помещении становилась невыносимой, наполняемая постоянными стонами боли практически обескровленной Зорицы, она угнетала обещанием скорой смерти. Я поменяла бесчисленное количество компрессов и пропитанных кровью полотен, заменяя их на свежие, чистые, но роды не желали заканчиваться. Зорица медленно потухала, лишаясь последних сил – ребенок шел ножкой, застряв и не желая поворачиваться, как уж я ни пыталась помочь им обоим.

– Бажена, умоляю… – слабый шепот Зорицы пробивался сквозь шум крови в моих ушах. Я не могла подвести их, только не так, не тех, кто был добр с самого начала и невинен пред ликом богов и духов. – Скажи Ярополку…

– Свидитесь еще, – перебила я, вновь скрываясь за окровавленным подолом девушки, стараясь в который раз развернуть плод правильно. – Вернется с ярмарки с гостинцами, а ты его с сыном на крыльце встретишь.

Я уговаривала не столько несчастную молодуху, сколько себя. Знахарку, что не смогла принять роды, могли закидать камнями или выгнать из поселения, но даже если бы не все возможные кары от ополчившихся из-за собственной скорби людей, я не желала брать на душу грех выбора, хотя и видела, что он неминуем.

Столпившиеся девки-чернавки не помогали, лишь мешая охами и причитаниями, то и дело припоминая недобрый глаз или иную порчу, по причине которой казавшаяся пышущей жизнью хозяйская дочка не может разрешиться.

Солнце неумолимо начинало клониться к верхушкам виднеющейся через узкое оконце березовой рощицы, а глаза Зорицы все сильнее тускнели, наливаясь болью и отчаяньем, в конце концов, выйдя вперед, старая кормилица Марфа наклонилась к моему уху так, чтобы горькие слова не достигли других:

– Некраса звать надобно. Пусть выбирает: либо дочка, либо внук. Обоим им через мостик Яви не перейти, слишком цепко их духи держат, когти под кожу пускают. Вон, у Зорицы уже губы синеют, глядишь, и дитятко не выдержит, задохнется.

Мне не хотелось соглашаться со старой кормилицей, но другого пути не оставалось. Выдохнув, я опустила руки, запачканные горячей кровью по самые локти, в принесенную бадью с водой, смывая липкий слой с кожи.

– Зови, – обронила я, стараясь не смотреть ни на угасающую Зорицу, ни на Марфу.

Кормилица подозвала одну из чернавок, поспешно передавая той просьбу позвать хозяина дома.

Он вошел в светлицу дочери с угрюмой маской на лице, будто высеченный из камня, подобный тем идолам, что прятались в глуби векового леса. Некрас застыл глыбой перед лавкой, рассматривая небольшой тонкий нож изогнутой формы, который я успела ополоснуть в крепкой браге и теперь уложила на чистую полотницу.

– Спасти обоих не выйдет? – безжизненно прошелестел он.

Зорица слабо приоткрыла глаза на голос отца. На миг в них прочиталось понимание, но ни тени страха там не таилось, лишь решимость. Непонятно откуда взявшимися силами девушка схватила висящую плетью ладонь отца, умоляюще протянув:

– Сына… прошу, спаси его.

Некрас сжал челюсть, мотнув головой.

Ослушаться последней воли умирающей считалось тяжким грехом, за которое духи и сама Мокошь, по поверьям приглядывающая за роженицей, непременно разгневаются, но слова дочери причиняли старосте слишком острую боль.

– Она угасает, – поторопила я, видя, что и ребенку становится слишком трудно находиться на границе Яви.

Некрас сжал руку дочери, в последний раз посмотрев в ее заполненные слезами глаза, и кивнул. Развернувшись, перед тем как захлопнуть за собой дверь, он бросил через плечо:

– Спасай моего внука, Бажена, иначе гнев Перуна покажется тебе милостью.

Чернавки притихли, зажав рты ладошками, лишь Марфа приблизилась к лавке, вопрошая полушепотом:

– Помощь нужна?

Я посмотрела на Зорицу, которая успела потерять сознание, но все еще еле заметно дышала, отдавая последнюю дань жизни.

– Держите руки и ноги, – глухо потребовала я. – Мы не должны повредить ребенка.