Да завьюжило те дороги…

Меж тех сугробов, за подлеском,

Где потерялся след в ночи,

Спешу, завороженна блеском,

Слетаются на пир сычи…

Отдавши сердце на потеху,

А тело в благо всех людей.

Меж двух миров нашла прореху,

Ступая на тропинку змей.

Там злобный дух готовил танец,

В котором стерла стопы в кровь.

Морозный на щеках румянец,

И в инее точена бровь.

Все, кто шагнули в этот морок,

Остались жертвой колдовства.

Девиц тех было ровно сорок.

Лишь я по-прежнему жива…

И не придет никто в подмогу,

Любимый сам послал на смерть.

Осиля долгую дорогу,

Разверзнув под ногами твердь.

Костры догорали, освещая теперь лишь самый низ деревянных идолов, расположенных чуть поодаль. Жадное пламя успело поглотить все подношения, оставив после себя горсти пепла, чёрными пятнами выделяющиеся на белоснежном покрове сугробов, и обугленные кости, будто трутовики, выглядывающие в лунном свете.

– Думаешь, поможет? – мужчина в овчинном тулупе повернулся ко второму, посох которого небрежно разбрасывал пепел, оголяя костяные останки. – Волхв, зима в этом году суровая, не иначе как боги гневаются.

Откинув в сторону несколько обугленных рёбер и наконец обратив внимание на вопрошающего, Волхв, звякнув множеством пришитых к медной торбе монет и бусин, развернулся от капища, ступая на заметённую снегом тропинку. Махнув рукой, приглашая следовать за ним, он глухо произнёс:

– Должно помочь, Чернек.

Названный Чернеком поправил войлочный колпак, глубже надвинув его на морщинистый лоб, и засеменил следом.

– Чай сороковая была, говаривают, что десять зим теперь покоя ждать надобно, да только жаль мальчонку: и осиротел, и сам к утру околеет, – он обернулся на то место, где под елью виднелась чёрная вихрастая макушка ребёнка, – если волки не загрызут.

Где-то вверху, прячась на покрытых инеем ветках, заухал сыч, словно оплакивая несчастную жертву.

– Десять мало, уговор был о более долгом времени. А за щенка не думай, пусть лес сам решит его участь. Как говаривали деды: мороз и железо рвет и птицу на лету бьет¹. Так что волки могут не подоспеть на теплое пиршество.

Чернек плотнее запахнул зипун², представляя расправу над ребенком. По его мнению, сын ткачихи мог бы послужить лучше на пашнях по весне, чем грудой обглоданных костей после пиршества хищников, но видимо, так распорядились сами боги, когда показали тропку несмышленышу, что убежал в лес вслед за матерью, отданной на сожжение. Мог ли он быть еще одной жертвой? Или его побег из осиротевшей избы был лишь случайностью? Помощник Волхва не знал, но отчего-то печалился, чувствуя гадкое послевкусие ритуала, наверное, потому, что дома его ждали собственные сыновья.

– Волхв, – Чернег замялся, боясь открыто перечить проводнику гласа богов.

– Говори уж, раз начал.

– Что… что, если то было лишнее? – Чернег поскреб подбородок, обросший густой щетиной. – А как бы могли без крови обойтись?

Волхв грустно усмехнулся:

– Опять мороз зазывать, да киселем овсяным кормить³? Так кормили, что сами нахлебались. Весь скот помер, а на полях второй год всходит разве что щавель, и тот чахлый. "Не сегодня, так после померли бы, а так, – обернувшись на своего собеседника, Волхв окинул его неодобрительным взглядом, – так они хоть богам послужили напоследок".

Чаща наполнилась звуками, обычными для столь позднего времени. Глухая окраина села виднелась сквозь голые ветви дубов, покрытые лишь шапками снега.

Волхв остановился, завидев кого-то впереди, меж высоких елей.

– Все верно сделали, – прошептал он, будто онемевшими губами, не сводя тревожного взгляда с того самого места.

Чернег вгляделся, подслеповато оттягивая край века, и тут же обомлел – там, возвышаясь над низким подлеском и опустившимся под весом снежной шубы лапником, стоял черный силуэт, напоминающий то ли медведя, то ли лешего. Глаза нечисти сверкнули в лунном свете, отливая морозным серебром. И мужчины повалились на колени, умоляя смиловаться того, кто только недавно должен был принять все их кровавые дары.

Где-то вдалеке завыли волки. Протяжно, будто оплакивая чужие судьбы.

Дрожа от страха, слыша лишь, как стучат собственные зубы, Чернег не сдержал протяжного выдоха, наблюдая, как страшный силуэт разворачивается к ним спиной, а после уходит в сторону волчьего воя. Лишь только когда он скрылся полностью, а сердце перестало биться в груди подобно загнанной птице, Чернег рискнул раскрыть рот и обратиться к все еще сверлящему взглядом высокие ели Волхву:

– Что… что это было? – Ощущение ледяного первозданного ужаса все еще помнилось слишком ярко.

Волхв медленно прикрыл глаза. На его губах появилась улыбка.

– Принял. Все жертвы принял.

Глава 1

Пригнувшись, я прошла в земляной погреб, подсвечивая себе лучиной. Затхлый запах начинающих пропадать овощей смешивался с сыростью, однако казался мне предпочтительней свежести полевых цветов; только тут я чувствовала себя защищенной с тех пор, как умерла бабка Веда.

Пошла вторая зима, как не стало моей благодетельницы, и если первую я продержалась в относительном спокойствии, продолжая её заветы помогать жителям селения, какая бы молва ни шла у нас за спиной, то к нынешнему первому снегу ситуация изменилась в худшую сторону.

Веда нашла меня в младенчестве: кто-то, желая избавиться от ненужного приплода, оставил на пороге местной знахарки запеленатого ребенка, не более пары дней от роду. Так частенько поступали девицы, особенно если последствия нечаянной любви появлялись не после Ивана Купалы, когда данные богами дети считались священными и принимались в семью без лишних расспросов, а, например, после русалочьей недели или в солнцестояние. Так было и со мной. Зимним хмурым утром Веда взяла меня на попечение, будучи уже в летах, посеребренная сединами, но всё еще обладая хватким характером и живым умом. Им-то она и постаралась меня наделить, беря с собой к каждой роженице или захворавшей скотине, сразу же, как только я научилась делать первые шаги. С тех пор минуло восемнадцать зим, а я осталась единственной знахаркой в округе. Казалось бы, помощь людям должна была сыскать добрую молву, но нет… Близость к знаниям, а также повивальному делу считалась нечистой для женщины. Лишь Волхвы наделялись почестями, знахарка же считалась чуть ли не ведьмой.

Набрав слегка подгнившей репы в полу́ запа́на, я покинула крошечную земляную кладовую, выбираясь наверх, прямо напротив давно покосившегося деревянного стола, грубо сколоченного и всегда навевающего на меня мысли о домовине, а не о вкусном обеде.

Очистив, а после и закинув репу в глиняный горшок, отправила ее в печь. Благо, за свои прошлые старания бабка Веда выпросила у местного ка́менщика, еще се́дмицу зим назад, сладить трубу, поэтому топить по-чёрному мы перестали, а окошко, закрытое отрезом козлиной кожи, теперь служило не для вывода едкого дыма, а даже больше мешалось, особенно сейчас, когда через полог, то и дело норовивший сорваться, в избушку пробирался морозный ветер.

Оттерев руки о́б окончательно испорченную понёву, я грустно оглядела узоры, вышитые на ней. Полумесяцы, волки и ели – обычная вышивка для тех, кто особенно близко расположил свое жилище к лесу, конечно, если при этом он не желает разгневать духов, обитающих в нем, и имеет хоть толику здравого смысла.

Глухие удары – видимо, кулаком – в сухую, потрескавшуюся за зной прошлого лета дверь заставили насторожиться. Посреди ночи, да еще и в метель, мало кто рискнёт заглянуть к знахарке, живущей на самом отшибе. От крыльца избушки до первых ёлок и прячущихся за ними идолов Велеса, Перуна и Мокоши рукой подать – не самое удачное место для праздной прогулки, только если ничего не приключилось. Спеша в сени, на ходу пытаясь вспомнить, не тяжелела ли какая селянка в последние луны, я отперла дверь, застыв на пороге с немым вопросом в глазах. Пусто. Оглядев двор, обнесенный покосившимся забором, и скудную растительность на грядке, которую мне удавалось поддерживать после смерти Веды с великим трудом, я опустила глаза на ступеньку. Куцый букетик из полевых, крошечных, но таких милых моему сердцу ромашек сиротливо лежал перед самой дверью.

Букетик приятно лег в ладонь, слегка холодя пальцы замерзшими стебельками. Засушенные, но оттого не утратившие своей красоты цветы отозвались искренней улыбкой на моих губах.

– Нравится?

Тени за избушкой сгустились, а после шагнули вперед, обретая очертания молодого парня.

– Сокол? – Я оглядела кутающегося в овчинный тулуп гусляра, задорно улыбающегося при взгляде на ромашки в моей руке. – Ты за отвар плату принес или опять на святки зазываешь?

Сокол нахмурился, не желая признавать моего хмурого голоса, но тут же вновь просиял, залихвацки поправляя меховую шапку на светлых, непослушных кудрях.

– Не люб я тебе совсем, Бажена.

Я отвернулась, пытаясь скрыть вспыхнувший совсем не от мороза румянец.

Права была бабка Веда, грозя мне скрюченным пальцем всякий раз, завидев молодого гусляра поблизости: он умело кружил голову, подобно черту в пляске, да только речи его пустые, неверные. Всяк в селе, да и за его пределами – в ближних деревнях Силово и Липовке – знали Сокола как охочего до девичьей красоты и ласки рук. Многие пропадали в зелени его глаз, так напоминающей молодые листочки в березовой роще за озером Через, но еще ни одной девице не удалось одеть на него красный сватовской кушак, выводя в огненный круг Мокоши, чтобы связать свои жизни воедино.

Не знаю, отчего гусляр так охоче принялся кружить вокруг знахарской избушки, но вот уже три зимы и два лета я отчаянно краснела, пытаясь не погубить саму себя в его чарах, помня о том, что, возможно, и я когда-то стала нежданным приплодом, нагуленным в подобной неосторожности.

До сих пор мне удавалось скрываться от его внимания, не заходя на гуляния, что устраивали молодые парочки на берегу реки или же, как сейчас в мороз, в одной из дальних хат на отшибе пшеничного поля, но как не стало рядом Веды, Сокол все чаще и всё более яро начал захаживать в одинокую избушку, сладкими речами и малыми подарками стараясь смутить и проложить тропинку к моему сердцу.

Подумав, я протянула сухоцветы обиженно взирающему на меня парню:

– Забери, в запасах и так хватает подобного добра.

Не растерявшись, он сжал пальцы поверх цветов и моей ладони, заключая её в замок.

– А как на счёт добра в твоей душе для меня, Бажена? – спросил елейным голосом, пытаясь заглянуть в мои глаза. – Не гони, метель какая, дай отогреться, не в руках твоих, так хоть у очага.

Я выдернула руку. Букетик, не выдержав подобного обращения, упал к ногам, тут же покрывшись налетевшим снегом. Отпрянув от Сокола, стараясь скрыться в сенях, я поспешно забормотала:

– Ступай, Сокол. Гуляния без тебя идут, девицы скучают.

– Только ты не скучаешь. – Гусляр подпёр ногу сапогом из цельной кожи, слишком холодным для суровой зимы, но придающим молодому Соколу статный вид. – К чему гуляния, коль тебя там не увижу.

– Ступай, Сокол, – повторила, вцепившись в дверь так, что под подушечками пальцев закололи крошечные занозы.

– Да постой же ты!

Мужская ладонь легла поверх моей, вдавливая в дерево двери сильнее, препятствуя закрыть пусть и плохонькую, но защиту.

«Права была Веда, – пронеслось испуганной пичугой в голове. – Не с хорошими мыслями гости незваные в дом рвутся, да хозяйку остановить пытаются».

Стараясь не выказать страха, а как завещала бабка-знахарка, набравшись терпения, подняла взгляд, уставившись в веснушчатое лицо уже не улыбающегося Сокола.

– Хорошо, я тебя выслушаю, но на порог не пущу, уж прости. Ночь в разгаре, а на рассвете мне идти в Силово, у дочки старосты тягость подходит к сроку, нужно занести трав да отваров против боли.

Сокол, словно не слушая, кивнул, всматриваясь куда-то за мое плечо, вглубь избы. Прищурив глаза и всё же наклонившись так, чтобы наши взгляды встретились, он, поежившись от очередного вьюжного порыва, принесшего за собой горсти колких ледяных снежинок, заговорил:

– Знаю, что у старухи я был не в почёте. Это Веда тебе не разрешала со мной знаться, но теперь… – видимо, заметив тень боли от потери единственного человека, которого я могла назвать своей семьёй, Сокол осекся. Кашлянув, словно прочищая саднившее горло, он продолжил ласковым тоном: – Приходи завтра на святки, после того как вернёшься из Силово. Обещаю, никто косо не посмотрит, худого слова не скажет. Просто приходи, не гоже перед празднеством одиноко вечера коротать, Веда тебя всему обучила, тебе быть знахаркой, но и забывать о том, что ты девица, не стоит. Позволь хоть один вечер тебе скрасить.

Сокол подхватил мои пальцы, буквально примерзшие к дверному полотну, порывисто прижимая к своим горячим губам.

Охнув, я вырвала руку, пряча её за спину.

– Не с того ты миловаться начал, Сокол, – как можно строже сказала я. – Да и не обещала я тебе ничего.

Позволивший себе лишнего, но нисколько не смутившийся гусляр лишь подхватил забытый букетик сухоцветов, возвращая его мне.

Принимать ромашки из рук балагура и бабника не хотелось, но и оставлять ни в чём неповинные цветы на морозе казалось неправильным, словно их лепестки все еще могли чувствовать. Забрав непрошенный подарок, я убрала его в кармашек поневы, надеясь отогреть букет около печки, а после, если соцветия окажутся еще пригодными, то сделать себе сонный отвар, отчего-то не оставалось сомнений в том, что ночь окажется без него бессонной и слишком долгой.