Я сделал пару шагов и вдруг услышал:

– Краснов.

Я обернулся.

– Что?

Она задумчиво посмотрела на окна двадцатого этажа.

– Скажи честно.

– Что.

– Ты когда с ними разговариваешь, – она чуть нахмурилась. – Ты ведь иногда сам начинаешь сомневаться?

Я пожал плечами.

– Иногда.

– В чем именно?

Я подумал секунду.

– В том, что мы сильно отличаемся.

Она посмотрела на меня очень внимательно. Потом отпила чай:

– Не начинай.

– Уже начал.

Ночь была холодная. И, как всегда после таких разговоров, мне вдруг очень захотелось спать.

***

Телефон зазвонил, когда отошел от нее. Я вздрогнул так резко, будто кто-то выстрелил у самого уха. Платова покосилась на меня поверх крышки термоса.

– Нервный ты сегодня, Краснов.

Я достал телефон. Номер не определился. Вместо цифр на экране было пусто. Просто серое поле и слово: «Входящий».

– Не бери, – сказала Платова.

– Почему?

– Потому что у людей в четыре ночи редко бывают хорошие новости.

Я посмотрел на экран. Звонок продолжался. Телефон дрожал в руке ровно, настойчиво, будто знал: я все равно отвечу.

Я нажал. Сначала была тишина. Потом – детский голос. Тонкий, почти веселый, без всякого выражения:

– Раз, два, три, четыре, пять…

Я не сразу понял, что задержал дыхание.

– …я иду тебя искать.

Связь оборвалась. Я медленно опустил телефон. Платова уже смотрела на меня.

– Кто?

– Ошибка.

– У ошибки был голос?

– Да.

– И что ошибка сказала?

Я убрал телефон в карман.

– Что идет меня искать.

Платова секунду молчала, потом кивнула.

– Ложись спать, Эрл. Пока тебя не нашли.

Она сказала это как шутку, но почему-то мне стало не смешно.

***

Дома было темно и тихо. Я вошел, не включая свет, привычно скинул куртку на кресло и пошел в ванную. Открыл кран, плеснул водой в лицо, поднял голову – и на секунду мне показалось, что в зеркале стоит кто-то еще.

Я зажмурился, открыл глаза. Никого. Только я. Светлые волосы, усталые глаза, веснушки. Человек, который слишком мало спит и слишком много разговаривает с теми, кого потом выключает.

– Ну и вид у тебя, – сказал я отражению.

– Согласен, – ответил мой голос.

Я замер. Капля воды скатилась с подбородка на раковину. Потом я очень медленно поднял взгляд. Отражение стояло на месте. Губы были неподвижны.

– Отлично, – сказал я шепотом. – Началось.

– Поздновато, – заметил голос.

Он звучал не снаружи и не внутри. Скорее там, где мысль уже почти становится твоей – и именно поэтому ей легче всего поверить.

Я закрыл глаза, сосчитал до трех, открыл снова. Никого, конечно.

– Ты кто? – спросил я.

– А ты?

– Очень смешно.

– Мне тоже нравится этот вопрос.

Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной, оставив зеркало в покое. На кухне включил тусклый свет над столом. Электрический чайник зашумел. В квартире появилась домашняя атмосфера.

– Усталость, – сказал я вслух.

Я сел за стол и уставился в темное окно. В детстве у меня был воображаемый друг. Так говорила мама, когда ей не хотелось обсуждать это всерьез. Так говорил отец, когда ему хотелось обсуждать это слишком всерьез.

Мне было шесть. Мы тогда жили за городом, в старом доме с длинным коридором, который ночью казался бесконечным. Я разговаривал сам с собой. Вернее, не совсем сам с собой – с мальчиком по имени Лин.

Почему Лин – не знаю. Имя просто однажды появилось, как будто я его вспомнил, а не придумал.

Родители сперва не волновались. Все дети разговаривают с кем-то невидимым, особенно если живут в доме, где отец изучает сознание, а мать считает, что полмира можно объяснить удачной формулой.

Потом отец начал задавать вопросы. Где сидит Лин. Что он говорит. Он старше или младше. Знает ли он то, чего не знаю я. Мне казалось, это нечестно. Лин был моим другом, а отец разговаривал о нем как о лабораторной крысе.

– Он не крыса, – сказал я тогда за завтраком.

Отец моргнул.

– Я такого не говорил.

– Подумал.

Мама, не отрываясь от планшета, заметила:

– Это, кстати, интереснее.

Отец очень внимательно посмотрел на меня.

– И что же, по-твоему, я подумал?

Я пожал плечами.

– Что если он говорит то, чего не знаю я, значит это либо расщепление, либо компенсация одиночества, либо ранняя адаптивная модель.

Мама медленно подняла голову. Отец поставил чашку. Несколько секунд в кухне стояла такая тишина, будто дом тоже решил послушать.

– Эрл, – сказал отец очень мягко. – Откуда ты знаешь слово «адаптивная»?

Я не знал. То есть не должен был знать. Мне было шесть. Я помню это чувство до сих пор: будто пол под ногами слегка ушел в сторону, а все вокруг остались стоять, как ни в чем не бывало.

– Лин сказал, – ответил я.

Отец замолчал слишком надолго. Я тогда еще не умел читать взрослых, но эту паузу запомнил: не удивление, не страх, а то тяжелое внимание, с которым человек вдруг понимает, что в комнате стало на одного неизвестного больше.

– Понятно, – сказал он.

А вечером в доме впервые заперли дверь в его кабинет.

***

Долго поспать мне не дали. Меня вызвали в отделение полиции номер семнадцать, где мужчина тридцати пяти лет перевернул три стола, разбил автомат с кофе и пытался выломать решетку в камере временного содержания с криком:

– Я не человек! Я знаю, что я не человек!

К тому моменту, когда я приехал, он уже сидел в комнате для допросов, пристегнутый одной рукой к столу. Второй рукой он нервно трогал собственное запястье, как будто надеялся нащупать шов, молнию или хотя бы кнопку выключения.

Дежурный майор, встретивший меня у двери, выглядел так, будто мечтал быть где угодно, только не на службе.

– Краснов, – сказал он без приветствия. – Если он еще раз скажет, что у него вместо сердца аккумулятор, я уйду в монастырь.

– У вас, к счастью, нет склонности к религиозности, – заметил я.

– После этой смены будет.

Он открыл мне дверь в комнату и понизил голос:

– Пять часов назад пришел сам. Сказал, что хочет добровольно сдаться как сломанный антропоид. Потом увидел в холле свое отражение в стекле, разнервничался, перевернул стойку, разбил кофейный аппарат и потребовал срочно вызвать специалиста.

– Почему?

– Потому что, цитирую, «только другой искусственный человек может понять мою пустоту».

Я закрыл глаза и медленно вдохнул.

– Понятно.

– Нет, Краснов. Вот именно, что нет.

Я вошел. Мужчина поднял голову сразу, как только услышал, как открылась дверь. Он был худой, небритый, с красными от бессонницы глазами. На нем была серая рубашка, одна пуговица оторвана, рукав в кофе.

– Вы Краснов? – спросил он быстро.

– К сожалению.

– Я знал, что пришлют вас.

– Это польстило бы мне сильнее, если бы ты не разгромил автомат с капучино. Я так хотел кофе.

Он задумался. Видимо, не ожидал такого начала.

– Я не хотел, – сказал он. – Это была реакция системы.

– Конечно.

Я сел напротив него, положил на стол удостоверение и посмотрел на его руки. Дрожали. Не механически, а очень по-человечески – мелко, неровно.

– Имя?

– Денис.

– Фамилия?

– Лаврин.

– Хорошо, Денис Лаврин. Почему ты решил, что ты андроид?

Он наклонился ко мне так резко, что наручник звякнул.

– Потому что я ничего не чувствую нормально.

Я кивнул.

– Это плохой критерий. Еще что.

– У меня бывают провалы.

– Какие.

– Я смотрю на человека и как будто зависаю. Не могу говорить. Не могу думать. Сердце бьется так, словно скоро вылетит через горло. Ночью я не сплю. Утром не ем. Меня трясет от одного сообщения. Это ненормально.

Я некоторое время молчал.

– Денис, – сказал я наконец. – Ты сейчас описал либо тяжелую тревогу, либо любовь. Для диагноза «андроид» маловато.

Он уставился на меня.

– Нет.

– Очень убедительно.

– Вы не понимаете.

– Это моя профессия.

Он судорожно провел рукой по лицу.

– Я проверял себя.

– Уже боюсь.

– Я резал кожу.

– Идиотский метод.

– Я не нашел металла.

– Поразительно.

– Я читал старые форумы. Там пишут, что модели не знают о своей природе.

– Да.

– И что при сильной эмоциональной перегрузке у них начинаются сбои идентичности.

– Тоже, верно.

Он посмотрел на меня с торжеством человека, который наконец поймал врача на противоречии.

– Ну вот.

– Нет, не «ну вот». У людей при сильной эмоциональной перегрузке тоже начинаются сбои идентичности. Особенно у тех, кто читает форумы вместо того, чтобы поспать.

Он отвернулся. За стеклом майор покивал мне с вопросом: «ну что?»

Я сделал жест «все хорошо» и снова посмотрел на Дениса.

– Давай по-простому, – сказал я. – Когда это началось?

– Неделю назад.

– После чего?

– Ничего такого не было.

– Денис.

Он молчал.

– После чего?

Он зажмурился, как будто именно здесь начиналась самая позорная часть биографии.

– После того.

– Уже лучше. Кто она?

– Почему вы решили, что это она?

– Потому что ты громил полицейский участок не с отчаянием философа. С отчаянием мужчины, которому не ответили на сообщение.

Он посмотрел на меня так, будто я только что вскрыл ему грудную клетку.

– Это настолько видно?

– К сожалению, да.

Он уставился в стол.

– Ее зовут Лиза, – сказал он тихо. – Она работает у нас в архиве.

– Отличное место, чтобы влюбиться.

Он не улыбнулся. Это был плохой знак.

– Я раньше был нормальным, – сказал он. – Спал, ел, работал. А потом она попросила меня помочь с коробками. Просто с коробками. И все.

Он поднял на меня совершенно несчастные глаза.

– Я с тех пор не понимаю, что со мной происходит.

– Это я уже заметил.

– Когда она рядом, я говорю ерунду.

– Нормально.

– Когда ее нет, я думаю о ней.

– Еще нормальнее.

– Когда она пишет «спасибо», я полчаса смотрю в экран.

– Уже ближе к патологии, но пока человеческой.

Он нервно усмехнулся. Первый раз.

– А вчера она сказала, что, возможно, переедет в другой город.

– И ты решил, что ты андроид.

– Нет, – сказал он с неожиданной искренностью. – Я решил, что если человек может так нервничать просто из-за того, что какая-то женщина может уехать, то быть человеком – очень плохая затея.

Я посмотрел на него внимательнее. Вот в этом, собственно, и была моя работа. Не врать человеку, что с ним все в порядке. С ним было не в порядке. Просто не в том направлении, в каком он надеялся.

– Денис, – сказал я. – Слушай внимательно. Ты не андроид.

Он замер.

– Уверены?

– Да.

– Совсем?

– К сожалению для разбитого автомата, да.

Он долго молчал. Потом спросил совсем тихо:

– Тогда почему это ощущается так… странно?

Я пожал плечами.

– Потому что большинство людей всю жизнь считают себя цельными, разумными и управляемыми ровно до тех пор, пока неудачно не влюбятся в кого-нибудь.