Андроид, выйди вон!

Я терпеть не мог работать ночью. Думаю, это было прямо связано с моим отцом – вот уж кто был совой. Он мог лечь спать в шесть утра, а потом к десяти снова начинаться работать. Вы, конечно же, слышали про моего отца – психолога андроидов Фомия Геннадиевича Краснова?

Пятьдесят лет назад людей стало слишком мало. Не из-за войны – войны закончились. Не из-за эпидемии – медицина справилась и с этим. Просто люди перестали рождаться.

Сначала никто не волновался. Демографы говорили о «временной яме», правительства – о программах поддержки семей, религиозные каналы – о божественном испытании. Но через десять лет стало ясно: дело не в экономике и не в настроении общества. Что-то сломалось, рождаемость падала как лифт с оборванным тросом.

Тогда и появилась программа «Антропоид». Люди начали создавать не роботов – роботов человечество делало уже двести лет, – и не киборгов. Это были искусственно выращенные люди: синтетические ткани, настоящая кровь, гормоны, иммунитет, старение, сон. Их тела не печатали целиком и не собирали как мебель. Их выращивали поэтапно, как выращивают живой организм, только быстрее и под контролем. Мышцы крепли, кости удлинялись, внутренние органы дозревали. Андроид не возникал на свет тридцатилетним бухгалтером с готовой биографией. Его создавали ребенком – обычно лет шести.

Такой возраст выбрали не случайно. Младше – слишком хрупкая нервная настройка, слишком много базовых функций приходилось собирать вручную. Старше – личность выходила негибкой. В шесть лет существо уже умеет говорить, учиться, привязываться, бояться, врать, играть, запоминать. И главное – еще способно расти.

Поэтому андроиды росли почти как люди. Их кости уплотнялись, ткани обновлялись, гормональная система перестраивалась по возрасту. Детство у них было ускоренным только на самых ранних этапах, а потом их выпускали в обычную среду: школы, семьи, интернаты, приемные программы. Считалось, что личность нельзя вырастить в колбе. Ее можно только создать, а дальше она должна воспитываться в обществе.

Единственное, что у андроидов было по-настоящему не человеческим, – мозг. Не механический в старом смысле, и не биологический. Скорее, электрический. Люди научились выращивать для них сложные нейропроводящие матрицы – нечто среднее между живой тканью и вычислительной схемой. Такой мозг работал на токе, импульсах и биохимической поддержке сразу. Он умел учиться, забывать, достраивать ассоциации, видеть сны и формировать характер. Но у него был неприятный недостаток: он слишком хорошо умел перестраиваться.

Человеческий мозг тоже ломается под страхом, виной или болью. Но у андроидов ранних серий электрическая архитектура иногда реагировала на травму слишком буквально. Контуры памяти могли замыкаться не там, эмоциональные реакции – ломаться, а отдельные защитные механизмы разрастаться в целые автономные блоки. Проще говоря, человек после потрясения мог сойти с ума. Андроид – еще и перекроить себя заново. Именно поэтому они «глючили» так, как люди не глючат: не просто теряли равновесие, а иногда начинали жить по внутренней логике, которую сами же не понимали.

Их назвали андроидами, потому что нужно было какое-то слово. Научные термины были длинные, чиновничьи – уродливые, религиозные – опасные. А слово «андроид» всех устраивало ровно до тех пор, пока не выяснилось, что оно слишком удобное для тех, кто хочет считать человека вещью.

Сначала андроиды были рабочей силой. Потом – населением. Через двадцать лет они составляли почти треть жителей планеты.

И тогда начались суды. Андроиды требовали признать их личностями. Правительства пытались доказать, что это – имущество. Философы внезапно стали самыми востребованными людьми на Земле.

В итоге приняли «Хартию равенства сознаний». Андроиды получили те же права, что и люди. В том числе право не сообщать, что они андроиды.

Последний пункт оказался важнее всех остальных. Потому что ранний опыт показал простую вещь: если ребенку с шести лет твердить, что он искусственный, собранный и «не совсем настоящий», личность вырастает неустойчивой, либо слишком покорной, либо слишком сломанной. Поэтому большинству андроидов не сообщали об их природе вообще. Им давали документы, семьи, школы, детские воспоминания – иногда полностью настоящие, иногда созданные, иначе психика проваливалась бы в пустоту. Формально это называли защитой права на идентичность. Неофициально – единственным способом вырастить существо, которое не сломается под вопросом «кто я такой» раньше, чем научится на него отвечать.

Вот тут и понадобились такие люди, как мой отец. Психология андроидов оказалась куда сложнее, чем их создание.

Отец говорил, что андроиды рождаются не в лаборатории – они рождаются в обществе. Их личность формируется так же, как у нас: страхами, привычками, воспоминаниями, общением и друзьями. Именно поэтому обычные тесты Тьюринга для роботов перестали работать. Недостаточно было понять, умеет ли существо говорить как человек. Надо было понять, не ломается ли у него внутри та электрическая часть души, которую мы так и не научились создавать без ошибок.

Отец придумал новые тесты. Теперь их называют тестами Тьюринга–Краснова. И, если результат положительный – значит перед тобой андроид, который сбоит. Тогда вызывают меня.

Формально я провожу деактивацию. Неформально – да, я его выключаю.

И вот я поднимался пешком на двадцатый этаж офиса в три утра только потому, что какой-то человек взял в заложники парочку офисных трудяг. Особенно мне понравилось, что они работали ночью. Полиция отключила все лифты и оцепила все вокруг. Иногда через окна я видел скользящие по мне красные точки лазерных прицелов, которые провожали меня. Наконец, я вышел в коридор и услышал:

– Стоять, прешь куда?

Я закрыл глаза и выдохнул, потому что в три утра мой мозг сладко спит, он не готов ругаться не то, что с простым патрульным полиции, а даже с дьяволом. Я молча достал удостоверение и протянул ему. Он уставился на буквы:

– Эрланг Фомиевич, – провозгласил он. – Краснов.

Я сжал зубы и кивнул – общение с людьми – не мой конек.

– Я не должен никого пускать, – заявил патрульный Смирнов, как было указано у него на кармане формы.

Я пожал плечами и решил спускаться, но услышал крик:

– Краснов, сколько можно? Мы тебя ждем уже полчаса!

Голос у лейтенанта Катерины Платовой был такой, будто она не кричала, а просто констатировала факт: гравитация существует, ночь длинная, Краснов опять тормозит.

Я повернул голову. Она стояла в конце коридора, маленькая, в слишком большой бронежилете. Свет из аварийных ламп делал ее волосы почти белыми. В одной руке у нее был планшет, в другой – чашка. Она сделала глоток и поморщилась так, будто напиток ее лично оскорбил.

– Пропусти его, Смирнов, – сказала она. – Он наш. Только тормозит. Он всегда такой.

Патрульный посмотрел на меня, потом на нее.

– А если он андроид?

– Тогда это самый ленивый андроид в истории, – сказала Платова. – И нам повезло.

– Проходите, – буркнул он.

Я подошел к Платовой.

– Полчаса, – сказала она, глядя на меня снизу вверх. – Ты живешь в десяти минутах.

– Я поднимался пешком наверх.

– Есть же лифты.

– Вы их отключили.

Она тяжело вздохнула и снова отпила из чашки.

– Когда-нибудь, Краснов, я вызову тебя днем. Просто ради эксперимента.

– Я буду спать.

– Я заметила.

Она протянула мне планшет.

– Один заложник мужчина, бухгалтер. Вторая – менеджер по закупкам. Оба живы. Пока.

– Нападавший?

– Мужчина. Около сорока. Без требований.

– Оружие?

– Пистолет.

– Настоящий?

Она пожала плечами.

– Ты же у нас специалист по настоящему и ненастоящему.

Я посмотрел на нее.

– Ты думаешь, андроид?

Патова снова сделала глоток. Я знал, что она пьет только чай.

– Краснов… – сказала она устало. – Человек, который берет заложников в три утра в бухгалтерии, уже подозрительный. Но есть нюанс.

– Какой.

Она наклонилась ближе и понизила голос.

– Он сказал, что не знает, человек он или нет.

Я потер переносицу.

– Отлично.

– Я так и подумала, что тебе понравится.

– Он сам это сказал?

– Да.

– Дословно?

– Дословно так: «Позовите Краснова. Он должен проверить, настоящий ли я».

Я посмотрел на нее.

– Ты сказала ему, что я иду?

– Конечно.

– Зачем?

Она спокойно открыла термос, который был у нее в сумке, снова налила чай:

– Чтобы он не застрелил бухгалтера раньше времени.

Мы немного помолчали. Платова кивнула в сторону офиса.

– Он там.

– Сколько времени у нас?

– Сложный вопрос.

– Почему.

Она посмотрела на меня тем своим хмурым взглядом, который у нее появляется, когда все совсем плохо.

– Потому что, Краснов… если он андроид, мы должны его отключить.

– Да.

– А если он человек…

Она пожала плечами.

– Тогда мы только что пообещали ему встречу с человеком, который прочистит ему мозги.

Она сделала еще один глоток чая.

– И люди обычно нервничают в такие моменты.

***

Я посмотрел на дверь офиса. Обычная стеклянная дверь с матовой полосой посередине. На ней висела наклейка: «Финансовый отдел».

– Ладно, – сказал я. – Пойду узнаю, кто он сегодня.

– Краснов.

Я обернулся.

– Постарайся не философствовать слишком долго, – сказала Платова. – Люди с пистолетами плохо переносят экзистенциальные кризисы.

– Учту.

Я открыл дверь и вошел. В офисе горела только одна аварийная лампа. Остальное пространство тонуло в полумраке и светящихся экранах, которые не выключили. Компьютеры тихо жужжали, несмотря на драму – они висели на аварийном освещении.

У дальнего стола на стуле сидел мужчина. На полу жались к стене заложники в деловых костюмах.

Мужчина поднял голову. Пистолет сразу чуть приподнялся.

– Не надо, – сказал я спокойно. – На меня направлять бесполезно.

Он нахмурился.

– Почему?

– Я сегодня слишком устал, чтобы умирать.

Он подумал над этим и, к моему удивлению, немного опустил оружие.

– Вы Эрланг Краснов?

– Да.

Я поднял ладони.

– Но давай договоримся сразу. Меня все называют Эрл.

– Эрл?

– Так проще.

Он некоторое время смотрел на меня.

– Ник.

– Приятно познакомиться, Ник.

Я оглядел офис.

– Можно я воды попью?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Что?

– Двадцать этажей пешком. У вас кулер вон там.

Я кивнул в сторону угла. Он явно не ожидал такого сценария.

– Ладно… – сказал он осторожно.

Я подошел к кулеру, взял пластиковый стаканчик и налил воды. Руки у меня немного дрожали, после подъема это было нормально, я никогда не ощущал себя спортивным парнем. Я сделал пару глотков.

– Спасибо, – сказал я. – Отличная вода. У вас хороший бюджет.

Бухгалтер тихо всхлипнул.

– Все нормально, – сказал я. – Просто рабочий разговор.

Я повернулся к Нику.

– Ну что. Ты хотел проверить, настоящий ли ты.

– Да.

– Почему?

Он замолчал. Пистолет снова чуть поднялся.

– Потому что… – он нахмурился. – Потому что со мной что-то не так.

– Например?

– Я проснулся сегодня утром и не помню своего детства.

– У всех такое бывает.

– Я не помню ничего.

Я кивнул.

– А дальше.

– Я поехал на работу. Смотрел на людей… и думал: почему я понимаю, что они чувствуют.

– Это нормально.

– Но я не чувствую.

Я сделал еще глоток воды.

– Ник, а зачем тебе пистолет?

– Я подумал… если я не человек… – он посмотрел на заложников. – То они должны бояться.

– И?

– Они боятся.

– Значит эксперимент удался.

Он посмотрел на меня почти с надеждой.

– Я человек?

Я поставил стаканчик на кулер.

– Ник, можно пару вопросов.

– Да.

– Ты когда-нибудь видел только что рожденного котенка?

Он замер.

– Нет.

– Представь.

Он нахмурился.

– Я… не могу.

– Но?

Он помолчал.

– Ничего не чувствую.

Я кивнул.

– Второй вопрос.

Он крепче сжал пистолет.

– Если бы я сейчас сказал, что ты андроид… ты бы испугался?

Он долго смотрел на меня.

– Нет, – тихо сказал он. – Я просто… хочу знать.

Я вздохнул.

– Хорошо.

– Ник.

– Да.

– Послушай меня внимательно. Ты не человек.

Он дернулся. Не от удивления – как будто проверял, как отреагирую я.

– Вы уверены?

– Да. И ты уже это понял. Просто хотел, чтобы кто-то сказал вслух.

Пистолет в его руке медленно пошел вниз.

– Тогда почему мне спокойно?

– Потому что ты дошел до ответа, ради которого держался. Дальше система начнет экономить ресурсы.

Он опустил пистолет. Очень спокойно.

– Тогда… что теперь?

– Теперь тебя отпустит.

Он смотрел на меня еще секунду.

– Это и есть отключение?

– Да.

Он нахмурился.

– Почему?

– Потому что твоя система пытается решить задачу, которую не может решить.

– Какую?

– Кто ты.

Он медленно кивнул.

– Понятно.

Он сел на ближайший стул. Пистолет выпал из руки и тихо стукнулся о пол.

– Спасибо, Эрл, – сказал он.

– Не за что, Ник.

Он посмотрел на потолок.

– Странно.

– Что?

– Я все равно ничего не чувствую.

– Это нормально.

Он кивнул. И просто выключился. Как будто кто-то аккуратно нажал кнопку. Через секунду дверь распахнулась, и в офис ворвалась Платова.

Она посмотрела на Ника.

– Все?

– Все.

Она посмотрела на меня.

– Он андроид?

– Да.

Она вздохнула и наконец улыбнулась.

– Хорошо.

Я налил еще один стаканчик воды.

– Платова.

– Что.

– В следующий раз вызывай меня днем.

Она открыла термос.

– В следующий раз, Краснов… – она налила себе чай. – Я попробую найти преступника, который согласится на удобное для тебя время.

***

Лифт ехал вниз медленно. Я прислонился затылком к холодной стенке кабины и закрыл глаза. После таких разговоров мозг всегда пытается куда-нибудь сбежать – обычно в прошлое.

Почему-то я вспомнил школу. Первый день. Я пришел в класс и сразу понял, что попал в научный эксперимент под названием «Сколько времени нужно стае подростков, чтобы выбрать жертву».

Ответ оказался быстрым. Примерно настолько, чтобы я даже не успел сесть.

Я был выше всех на голову, светловолосый, весь в веснушках и с именем Эрланг. Это имя звучало так, будто его придумали два математика в плохом настроении. Учительница сказала:

– Познакомьтесь, ребята. Это Эрланг Краснов.

Класс замолчал на секунду. Потом кто-то на задней парте спросил:

– Это имя или диагноз?

Я тогда еще не понимал, что дети – самые честные существа на планете.

Вечером я пожаловался родителям. Отец слушал меня очень внимательно.

– Попробуй договориться, – сказал он. – Люди редко бывают агрессивными без причины.

– Пап, – сказал я. – Это подростки. Им по двенадцать лет.

Он немного подумал.

– Тогда попробуй найти причину такого отношения.

Мама сидела на кухне с чашкой чая и читала статью на планшете. Она была профессором физики и относилась к жизни как к экспериментальной установке. Она даже не подняла глаз.

– Один раз дай сдачи, – сказала она спокойно. – Этого обычно хватает для эксперимента.

– Мам.

– Один раз достаточно.

– Это научный совет?

– Практический.

Я посмотрел на отца. Он вздохнул.

– Иногда твоя мать использует очень… короткие доказательства.

В нашем многоэтажном доме был подвал. Там пахло резиной и потом. В углу висел потрепанный баннер: «Каратэ-клуб «Тигр»».

Тренера звали Игорь Петрович. Он был невысокий, лысый и говорил так тихо, что все сразу начинали слушать.

– Зачем пришел? – спросил он.

– Меня хотят избить.

Он кивнул:

– Хорошая мотивация.

Так я и начал заниматься карате. Через полгода один из одноклассников решил проверить, работает ли теория моей мамы.

Работала. После этого меня перестали дразнить, потому что люди очень быстро понимают простую вещь: если эксперимент уже проведен, повторять его бессмысленно.

Лифт тихо звякнул. Двери открылись.

Я вышел в холл здания и на секунду остановился. Странная мысль вдруг пришла мне в голову. Отец всегда говорил, что людей можно понять с помощью разговора. Мама – что иногда проще подраться.

А я теперь зарабатывал на жизнь тем, что разговаривал с теми, кто не был уверен, что они люди. И, как ни странно, это работало. Я вышел на улицу.

Снайперы паковали винтовки. Платова уже стояла у машины и пила свой вечный чай.

Она посмотрела на меня.

– Ну что, Эрл. Философия закончилась?

– Да.

– Домой?

– Домой.

Она кивнула.

– Спи.