Причудливы и необъяснимы, как запутанная сеть лабиринтов, плетения судеб! Какую страшную встречу уготовила им война! Ещё в марте 4-й пехотный корпус русских войск квартировал в Несвиже и князь Радзивилл частенько приезжал в лагерь на практическую стрельбу, на пирушки к ротным командирам. Русские офицеры дважды гостили у князя и танцевали на его великолепных балах. А нынче – щедро потчевали польских улан картечью, а самого князя Радзивилла ранили в ногу.

– Ваше сиятельство, на батареях много убитых канониров и повреждённых пушек. Как прикажете действовать?

– Стреляйте из тех, которые остались, – граф Остерман даже не повернул каменного лица.

Кавалерийские атаки Мюрата были яростными, он ждал подкрепления корпуса Евгения Богарне, поэтому не экономил силы. Французы вреза́лись в ряды пехоты, врывались на батареи к артиллеристам, рубились беспощадно. От порохового дыма задыхались и люди, и кони. Русские батальоны редели, смыкали строй и стояли насмерть, не думая отступать.

– Господин генерал, – адъютант осадил лошадь и срывающимся голосом доложил: – Французы забросали ядрами. У нас большие потери, много раненых. Что прика́жете?

Граф Остерман, нюхая табак, невозмутимо и жёстко отрезал:

– Стоять и умирать!

Прибывший адъютант ещё не успел отдышаться, как вдруг мимо генерала просвистело ядро, но его не задело, а оторвало адъютанту руку, и, влетев в кусты, взметнуло в небо комья земли и изломанные ветки с опалённой листвой.

Адъютант уткнулся в лошадь.

– Возьмите его, – приказал генерал и, стегнув коня, поскакал к Перновскому полку, отбивающему батарею, где увидел Александра Фигнера, стоящего на лафете и обрушивающего сабельные удары на рвущихся к нему улан.

Дивизия французской пехоты Богарне, прибывшая на помощь маршалу Мюрату, так и не смогла обойти русских с флангов, а с фронта её атаки были отражены штыками и картечью.

К вечеру неприятель ослабил натиск. Видимо, рассудил, глядя, как русские «стояли и умирали», не двигаясь с места, что они только передовой отряд, что их значительные подкрепления уже на подходе, скрытые за лесом. Бросить на прорыв все силы сейчас – недальновидно. Подтянутся свежие войска – не выстоять. Разумнее дождаться утра – а там посмотрим.

К ночи сражение прекратилось.

Десять часов сдерживал атаки неприятеля 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого, выиграв сутки для своей армии. И если бы Барклай не прислал ему на смену 3-ю пехотную дивизию Коновницына и 1-й кавалерийский корпус Уварова, вряд ли он выдержал бы ещё один такой день.

Подоспевшие на смену соратники поздравляли генерала, и на этот раз оставшегося в живых. Уваров похлопал его по плечу:

– Этот подвиг, друг мой, достоин римлянина!

Остерман рассердился:

– Почему же не русских?!

Уваров растерялся, он и не думал обижать приятеля, но этот граф… хм… такому не то что палец – прут железный в рот не клади – откусит.

Ещё сутки сдерживали французов Коновницын и сменивший его граф Пален, постепенно отступая в сторону Витебска, где в южных окрестностях города на правом берегу реки Лучосы расположилась 1-ая русская армия. К ночи уцелевшие остатки заслона подтянулись в армейский лагерь. Капитан Сеславин, два дня сражавшийся в арьергарде сначала с генералом Остерманом-Толстым, потом с Коновницыным и Паленом, прибыл к Барклаю де Толли с рапортом.

– А какой дух в войске? Как дерутся, что говорят? – спросил Барклай своего отважного адъютанта, выслушав донесение.

– Бранят вас, ваше сиятельство. Говорят, срамно́ задаром, без боя, отдавать неприятелю русские земли. Уж пол-России бегом протопали. Зато, вступив в дело, дерутся, как следует русским, словно причащаются, смывают позор свой.

– Брань и я слышал своими ушами и её не уважаю, – поморщился, будто отдавили ему любимый мозоль, главнокомандующий. – Ежели б я стремился угодить недальнозорким и неглубокомыслым и не радел о пользе и спасении Отечества, давно ввязался бы в сражение на радость Наполеону. Никогда не следует делать того, чего так хочет и неотступно навязывает противник. Никто не хочет этого понимать. Приходится рассчитывать на рассудительность потомков.

Всю ночь не гасили костров. Лагерь неусыпно охранялся пикетами, которых к Витебскому тракту выслали вдвое больше. Армии нужен был отдых, как глоток воздуха утопающему. И сон утомлённых кровавым сражением солдат был свят. Неизвестно ещё, что ждёт их утром. А в лагерь даже ночью прибывали подводы с фуражом и хлебом. Город поддерживал своих защитников.

С рассветом 15-го июля прискакал курьер от Багратиона, князь Меншиков. Багратион сообщал, что пробиться через Могилёв, занятый маршалом Даву, не удалось, что, переправившись через Днепр, 2-ая армия движется к Смоленску, железный маршал направляется туда же.

***

У самого леса, на краю опушки, поставили палатку Наполеона. Вокруг расположилась Старая гвардия. Передовые французские эшелоны всё прибывали, обустраивая лагерь, зажигая ночные костры. Широкая равнина простиралась до города, светящегося огнями, а за городом, где стояла русская армия, император хорошо видел в мерцании костров постоянное движение. Что там происходит? Что задумал Барклай?

Подошёл Мюрат, потом вице-король Евгений и, не решаясь мешать думать императору, молча встали рядом.

– Если русские хотят сражаться, – негромко заговорил император, ни к кому конкретно не обращаясь, уверенный, что каждое его слово будет услышано, – для нас это большое счастье. Мы накануне больших событий, господа. Посмотрим, как они поведут себя на рассвете. Почему они так долго избегают сражения? Судя по арьергардным боям, русские умеют драться. Им не откажешь в стойкости и отваге…

– Бездарное командование? – предположил Мюрат. – Вы говорили, сир, что, кроме Багратиона, у русских нет полководцев, остальные – придворные интриганы и тщеславные глупцы.

Наполеон с монументально-гордым лицом промолчал, лишь искоса взглянул на своего маршала.

К рассвету французский лагерь был полностью обустроен. Четыре большие колонны гвардейской пехоты выстроились в каре, загораживая центр, где раскинулись три палатки – для императора и для свиты. У палаток – караул в двадцать гренадёров, офицер и барабанщик. На соседнем поле раздавали провизию – мясо и хлеб, на кострах готовился завтрак. Генералы и адъютанты сновали между полками и палаткой императора, выслушивая распоряжения и готовясь к решительному делу.

Наполеон в окружении свиты вышел на возвышение с зрительной трубой. Положив её на плечо гренадёра, припавшего на одно колено, он вглядывался в русский лагерь, пытаясь разобраться, что же там происходит. Не похоже было, чтобы русские готовились к сражению. Костры горели, движение в лагере не прекращалось, но смысл его никак не улавливался.

– Завтра! Барклай собирается атаковать завтра! – объявил император и оглянулся на замерших рядом генералов. – Что ж! Отсрочка для нас даже выгодна. Ещё не все наши войска, вышедшие из Бешенковичей, влились в армию. А если и завтра он не проявит решительных действий, мы сами атакуем. Нас ждёт новый Аустерлиц, который превзойдёт Аустерлиц австрийский!

Весь день накануне сражения французы готовились к схватке. С разных сторон то и дело слышалась перестрелка отдельных частей русских и французов, то частая и азартная, то вялая и ленивая. Маршалу Мюрату не сиделось на месте, с небольшим отрядом он ввязывался в мелкие стычки, пока не был отброшен русской кавалерией. Наполеон велел ему прекратить бессмысленные петушиные наскоки: «Завтра они будут наши!» – и заняться изучением боевых позиций генерального сражения, назначенного на пять утра. В каждом полку зачитывали воззвание императора: «Солдаты! Настал, наконец, желанный день! Завтра дадим сражение, которого мы давно дожидались. Надобно покончить поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде – завтра неприятель узнает, что мы не выродились!». Солдаты слушали с восторгом. Никто не сомневался в победе своего императора. Затянувшиеся марши в погоне за противником, бескормица, много непонятного в этой войне и в этой стране уже начали надоедать. Может быть, завтрашний бой положит конец их мытарствам? На ужин раздали водку. Последние хлопоты и приготовления – и армия погрузилась в сон. Ночь не обещала сюрпризов: в русском лагере, как и накануне, горели огни. Мюрат отправился к аванпостам своей кавалерии, а Наполеон – в палатку.

Утром, ещё в потёмках, одевались в парадную форму, путаясь, не попадая в рукава и ворча под нос ругательства. Слышен был барабанный сигнал – смена императорского караула. К само́й палатке стрелой летел неаполитанский король, объезжавший с рассветом свои аванпосты. Соскочив с коня и оттолкнув караульного солдата, он скрылся под пологом. Сменившийся гренадёр шёл с вытянутым лицом и выпученными глазами, пока его не остановил товарищ:

– Что стряслось?

– Поди, сам послушай.

На правах Старой гвардии, пользующейся особым доверием императора, они вдвоём подошли довольно близко к палатке Наполеона, так что услышали разговор, тем более что его вели на повышенных тонах.

– … ночью. Тихо, лесными дорогами. Русский лагерь пуст, – в голосе Мюрата слышалось потрясение и ожидание бури разгневанного Наполеона.

– Вам было поручено перейти с кавалерией Двину в тыл русским. Не допустить уйти. Почему вы здесь?

– Перейти Двину не представляется возможным, ваше величество. После прошедших ливней вода сильно поднялась. А кроме того, мне нечем накормить лошадей, фуража раздобыть не удалось.

«Генерал Понятовский», – догадались гренадёры.

– По вашей милости исчезла русская армия! – грохотал взбешённый император. – Фуража не раздобыли! В Египте мне случалось делать походы без фуража!

Ярость Наполеона при известии об отступлении 1-ой армии Барклая де Толли была подобна обрушившемуся урагану. Площадные ругательства из лексикона пьяных солдат взрывали воздух, как боевые снаряды при артобстреле. Однако Понятовский не оробел и отвечал смело, хоть и не так громко, как кричал Наполеон:

– Чем вы, ваше величество, кормили там своих лошадей, я не знаю. Только мои лошади не могут обойтись без сена, особенно когда совсем нет подножного корма, который иногда спасает кавалерию. Без фуража я рисковал очутиться в том же положении, в каком очутились вы под Сен-жен-Дакром, где за недостатком лошадей не могли подвезти артиллерию и вы принуждены были снять осаду крепости.

Дерзость Понятовского встретила отпор других генералов, находящихся в палатке, поднялся такой шум, что ничего понять стало невозможно. Лишь один раз прорезался сквозь разноголосый гвалт выкрик проштрафившегося генерала:

– Нет, ваше величество, в этом крае, который мне известен лучше, чем вам, это невозможно, решительно невозможно…

Часовые стали под ружьё – сейчас император выйдет из палатки, больше здесь задерживаться гренадёрам нельзя.