– Хорошо, – не унимался толстяк, не зная, как достовернее доказать свою правоту. – Но ведь если б один раз!.. Постоянно падаю. Всё роняю…

Ковбой остановился посреди поляны и разразился оглушительным лаем.

– Ковбой! – прицыкнул волхв.

– Вот! – обрадовался поддержке незаинтересованного свидетеля Артур. – Псина меня понимает лучше. Он тоже что-то чувствует. Приглядись… Даже ведёт себя странно… Вот – видишь? Будто играет с кем-то.

– Просто гоняется, – отмахнулся Баюр, тем не менее продолжая наблюдать за подозрительной игривостью лохматого друга. Непредвзятые аргументы его поведения были куда нагляднее и убедительнее сбивчивых примеров латурца.

– Не наговаривай на собаку. Ковбой – умный пёс, просто так гоняться не будет. А за ужином? – напомнил незаслуженно осмеянный обличитель. – Кто у него кость отнимал? А вы – ха-ха-ха! ха-ха-ха!

Баюр следил за манёврами пса. Тот резвился, но далеко не убегал. Уворачивался, вставал на задние лапы, подпрыгивал и припадал на передние. Будто и впрямь играл с кем-то. Но с кем?

– Я сначала не придал значения, – продолжал исповедоваться Бартоломео. – Ну, уронил… Ну, упал… А потом понял: неспроста… А тут ещё Ковбой…

– Он, в отличие от нас, кажется, видит тех, с кем играет, – нехотя процедил волхв, опосредованно соглашаясь с подозрениями нескладёхи-учёного.

Артур не сводил с собаки глаз:

– Похоже. Я и сам подумал, да сказать не рискнул. И так уж всех насмешил через край. А теперь вот выгляжу идиотом.

– Ну-ка, присядь рядом со мной.

Когда Бартоломео плюхнулся на бревно, Баюр потёр лоб, и поляна мгновенно преобразилась, словно подёрнулась белёсой дымкой, в которой явно угадывались человеческие фигуры. И хотя Артур не первый раз лицезрел фокус прозрачности, всё же вздрогнул и поёжился. Люди, будто сотканные из тумана, непринуждённо бродили вокруг. Лица тоже были видны, но как-то нечётко. Их одежда разнилась не только покроем или модой, но носила и характерные признаки определённого рода деятельности, возможно, профессии, а иногда – положения в обществе. Но в любом случае, она выдавала нездешнее происхождение своих владельцев или… иное время жизни. Они свободно ходили, переговаривались друг с другом, но были как будто изнанкой реальности и походили на негатив фотографии. Теперь стало видно, с кем играл Ковбой. Второй пёс, похожий на него как две капли воды, с такой же стрелой на лбу, резвился, скакал и валялся в траве наравне с реальным. Собакам было весело, они трепали друг друга, вертелись волчком, отпрыгивали и снова сцеплялись, азартно размахивая лохматыми хвостами.

– Остроух? – узнал Бартоломео.

Но Баюр смотрел в другую сторону и вдруг резко вскочил:

– Шилак!

Навстречу ему шёл высокий прямой старик с длинной чёрной бородой (учитывая негатив – седой) и такими же длинными волосами, перехваченными на лбу ремешком. Он остановился в трёх метрах от своего воспитанника и заговорил тихо, но вполне внятно:

– Не думал я, что доведётся когда-нибудь ещё говорить с тобой.

– Но как ты смог…

– Это ты смог увидеть нас, а я всегда тебя вижу. Неужто мыслил ты, что я, развалясь на каймановой вершине, любованием тешусь да горжусь за тебя?

– Я чувствовал, что ты рядом, но не знал, – лепетал Баюр. Бартоломео не узнавал его. Куда подевался уверенный, сильный мужчина, которого трудно чем-либо испугать или смутить, который всегда найдёт выход из затруднительной ситуации, наоборот, заставит противника трепетать и слушаться. Перед призрачным стариком стоял ученик, почти такой же юный волхв, которого довелось увидеть Артуру, провалившись в портал.

– То-то. Всего нам знать не дано, – седовласый старец тихо и дробно рассмеялся. – А чутьё порой дороже всех знаний.

– Но почему вы здесь?

– Земля здесь силой богата, она притягивает. Мы часто собираемся на этой полянке, чтоб ощутить забытую тягость тела, напитаться травным духом. Аль не заметил, что пёс твой не проходит скрозь Остроуха, а играет с ним, ровно с живым? Здесь мы не бесплотные духи, а люди, токмо невидимые.

– Но с нами ни разу не столкнулись. Только над Артуром забавитесь.

– Прежде сталкивались с людьми, – признался наставник. – По неопытности. Оттого дурная слава про эту землю пошла и нынче люди стороной её обходят. Теперь сноровистее стали. А друг твой один из всех здесь чужой. Молодые ду́хи испытывают его. Ну, и забавятся, не без этого. Дай ему амулет. Из тех, которым ещё я тебя учил, они отстанут. А лучше – вот, возьми мой, – Шилак снял шнурок с шеи, – он обережёт его и пото́м, коль надобность будет.

Из палатки, пошатываясь, вышел сонный Ян сменить дежурного и, пройдя несколько шагов, остолбенел. В призрачном свете поляны бродили белые люди, а Баюр стоял рядом с высоким стариком с длинной бородой и посохом, держа его за руку. Такое зрелище не могло вызвать паники только у Яна, наученного опытом видеть чудеса, так что опомнился он быстро и безбоязненно направился к волхву.

– А меня позвать? – на ходу укорил он друга.

– Прости, – оправдывался Баюр. – Эффект внезапности. Знакомься. Это Шилак.

– Тот самый?!! – опешил парень. И как только удаётся этому молодому долгожителю выуживать из слежавшихся пластов древности людей, чьи имена не под силу упомнить даже вечности! Вот, значит, каков наставник сироты Харлисса, который, получив из мудрых рук путёвку в жизнь, стал могущественным волхвом. Впрочем, по рассказам Баюра он таким его себе и представлял.

– Единственный, другого не было, – с теплотой и гордостью объявил ученик. Что ж, перед первым и самым любимым в своей жизни учителем, который не только открывал ему тайны мироздания, но и спас от смерти, он всегда будет благоговеть и чувствовать себя неумехой-мальчишкой, с восторгом глядящим в рот мудрецу.

– Что я пропустил?

– Ты не видел, как я тёр лоб.

– Это я видел раньше.

– Тогда ничего.

– Смышленый отрок, – одобрительно посмеивался старый волхв. – Ты умеешь выбирать друзей.

Бартоломео несмело подошёл и встал за спиной Баюра, которого вдруг осенило:

– А знаешь, Шилак, будет лучше, если ты сам наденешь амулет Артуру.

– И то верно, – старик взял шнурок и вдел в него покорно подставленную голову притихшего светила. – А теперь возвращай нам незримость, Баюр. Не след о нас знать людям, окромя тех, кого Боги выбрали. Харлисский дар береги, богиня чтит тебя. Ну, прощай…

Не успел Баюр опустить руку ото лба, как поляна потемнела, словно смежила веки и скрыла дивные сны. Бартоломео нащупал на груди амулет, удивившись, что он не исчез, не растаял вместе с видениями.

– Ничего себе – вещий волхв, – по привычке задирал толстяк Баюра. – Умеешь ты заводить друзей. Видимых и невидимых. И как прикажешь это понимать?

– Как сон, Артур. Ты устал, тебе давно пора спать. Чарующие, сказочные грёзы!

– Рассказывай! – огрызнулся Бартоломео, нетвёрдой походкой выруливая к палатке и потрясая зажатым в кулаке амулетом.

– А ты куда? – шикнул Ян в спину волхву, направившемуся следом за ним. – Ты же теперь не уснёшь!

– Ещё чего! – Баюр широко зевнул, демонстрируя свои желания, совпадающие с возможностями. – Буду спать как невинный младенец.

– Ха! Ты – и младенец? Да ещё невинный? – оставаться одному парню было скучновато, тем более что хотелось расспросить ночные подробности, которые он якобы не пропустил.

– Артур мне колыбельную пророкочет. Он большой искусник по этой части.

– Бросаешь меня! Хоть бы из вежливости спросил: не страшно ли мне одному?

– Ха! Тебе – и страшно! А Ковбой? Да вас – целый гарнизон!

– Топай-топай! – пошёл Ян на попятный, увидев, что волхв остановился. – Не хватало ещё нянчить тебя завтра, когда ты носом клевать будешь, – этого за Баюром не водилось. Приходилось только удивляться и гадать, сколько же он может выдержать без сна. Но не оставлять же за ним последнее слово!

Тот усмехнулся, но на выпад всё же ответил, не желая оставаться в долгу:

– А придётся. Деваться тебе некуда. Не бросать же добро, то есть меня, – он уже сунул голову в палатку и опустил за собой полог, как занавес после спектакля, но аплодисментов комедианты не удостоились.

Ночь щедро залила чернилами поляну и лес вокруг, утопив его во тьме с головой, и даже небо, которое хоть и вооружилось бесчисленными прожекторами, не могло пробить черноту. Только бесстрашный пятачок костра, со всех сторон осаждённый мраком, геройски отстаивал свою независимость, выстреливая залпы искр в атакующего противника.

Когда мгла износилась, отсырела и стала расползаться рваными лохмотьями, обнажая светлеющую даль и макушки деревьев, а птицы засвистели и поднялись на крыло, Ян в последний раз обошёл поляну. Рядом с костром дрых Ковбой, вздрагивая и перебирая лапами, продолжая бежать во сне. Вынырнули из палатки Грегор с Лирбеной.

– Давно не видел столько снов, – улыбнулся Грегор, поёживаясь от утренней свежести. – Будто копились, а в эту ночь на свободу вырвались.

– Ничего не слышал? – спросил Ян, продолжая подкладывать ветки в огонь.

– А было что слышать?

– Сейчас Баюр расскажет. Вон идёт. Его враки складнее выходят.

Опуская впечатления, волхв коротко поведал о ночных событиях, предоставив друзьям дорисовать и осмыслить детали самостоятельно. Лирбена молча готовила завтрак, но не пропускала ни единого слова. Прицепив котелок над огнём, она присела на бревно:

– Занятная полянка. И ведь не расскажешь никому, кроме Мастера. И аномалий никаких…

– Членам экспедиции этого знать точно не нужно, у них другие заботы, – решил Грегор. – Бей в кастрюлю. Подъём! Ишь, разнежились на пленере.

Разбуженные учёные вяло подгребали в костру, явно не выспавшиеся, недовольно бурчали. К полевым условиям ещё предстояло приноровиться, это вам не академические лаборатории! Завтракали расслабленно, начальник не подгонял, давая время собраться с мыслями. Потом подошёл к Бартоломео и тихо попросил:

– Покажи, – толстяк не выставил напоказ, а скрыл под футболкой странный дар, но сразу понял, о чём речь, и вытянул за шнурок амулет.

Гибкий чёрный корешок оплетал отшлифованный до блеска маленький деревянный кружок, в котором по краям были выжжены непонятные знаки. В чём его таинственная сила было неведомо, но источник его возникновения ошеломлял. Грегор повертел его в руке, потёр гладкий кружок пальцем (ещё бы на зуб попробовал!), с задумчивым сожалением вернул:

– Так, пожалуй, поверишь и в чёрта, и в коврюжную матерь. Охотнички за кошмарами! И как тебе, научное светило, глянулась изнанка физической реальности?

– Честно?.. Стыдно признаться – струхнул, – не стал рисоваться Артур. – Но жуткое любопытство перевесило. Теперь… повторись оно снова – поучаствовал бы с исследовательской целью, а то ведь ночью даже забыл, что учёный.

– Распробовал, значит. Смотри, не оплошай вдругорядь.

Баюр, который сидел рядом с Бартоломео и от которого разговор не таили, авторитетно добавил:

– Случай ещё представится.

– Думаешь? – оживился латурец.

– Уверен. И не один раз.

Что миски опустели и завтрак подошёл к концу, стало понятно по всколыхнувшимся там и сям разговорам, уже расцвечивающимся острыми словцами и ответными смешками. Впереди был нелёгкий рабочий день, и начальник счёл своим долгом напомнить порядок жизни и работы экспедиции, который сочинили вместе в автобусе. Чтоб народ не расслаблялся и чувствовал ответственность не только за свои исследования, но и за полновесную жизнь всей команды:

– После завтрака из лагеря расходимся группами по два, по три человека. В лагере остаются двое – занимаются своими материалами и хозяйством, чтобы к прибытию остальных было что поесть.

– Да помним мы, гражданин начальник. Что ты прям как в зоне! – съязвил Тед.

Рэ тут же поддержал его:

– Грегор, ты бы ослабил бдительность. Для полёта научной мысли нужна свобода, импровизация. За ней мы сюда и приехали.

– Свобода, которая не в тягость остальным, – подправил Латам.

– Разумеется, Генри. Мы же не маленькие. Философские определения нам ещё в студенчестве вдолбили.

– Сдаюсь, – Грегор поднял руки и рассмеялся. – Обещаю не изводить нотациями при условии поддержания порядка.

– Сегодня я останусь в лагере, – Генри Латам оглядел собравшихся, ожидая ответной реакции.

– Артур, может быть, ты тоже останешься? – предложил Грегор.

– Не-е, я с Баюром.

– Я останусь с Генри, – вызвался Форст. – Мне ещё записи свои надо привести к общему знаменателю, подогнать планы под местные условия, прикинуть кой-чего…

– Решено, – подытожил Грегор. – По коням, ребята.