– Стой! – полетел вдогонку сдавленный сип. Колян нагнал приятеля и повис на его руке. – Ты же нежить! Сатанинское отродье! Демон… или как его там, чёрт подери!

– И что? – оторопело уставился на нефора воитель.

– Эта братия напускает адскую жуть не бешеным напором, а когда появляется не спеша, вразвалку и с ухмылкой! Такая, блин, ну… уверенная в своём превосходстве! Ща, погодь!

Стаська с Артёмом не успели опомниться, как нефор тенью пронёсся по кухне, что-то бормоча под нос, вроде: «так… нет… не тут… а-а… вот, что надо!», на стол легли два фонаря, подверглись тщательной корректировке, как прицелы орудий на боевых позициях, и, когда их включили, яростными прожекторами ударили в окна. Нарисованные демоны только того и ждали: оскалили огненные пасти, заухмылялись.

Несмотря на напряжённость момента и спешку, Стаська с Артёмом с восторгом оценили задумку, разом выдохнув:

– Yes! – бездумное вечернее дурачество пригодилось как раз вовремя и работало на полную катушку.

Друзья снова рванулись к порогу, но Колян их опередил, загородив спиной выход. Оглянулся на хмурые лица, приложил палец к губам и ме-е-едленно стал открывать дверь, давая от души высказаться неодушевлённому, но тем не менее очень важному персонажу мистификации:

– Хр-р-р-р-и-и-у-у-у-бр-р-х-х-бр-р-р!!!

Эффект был потрясающий.

Скрипучая душераздирающая «музыка» рассохшейся двери могла соперничать с прославленной Шестой симфонией Шостаковича, о которой было метко сказано: «Так стучится судьба». Причём с гарантированным успехом.

Все готы развернулись на звук (кроме жертвы, распластанной на кресте, она, похоже, была в полуобморочном состоянии), продемонстрировав глаза размером с блюдце. Злорадствующие хари огненных бесов многообещающе щерились, готовые выпрыгнуть к гостям, чтобы ими подзакусить. Визжаще-орущая сирена сработала мгновенно и мощно. Главарь с приспущенными штанами, примеривающийся, как бы поудобнее оседлать крест, исключением не стал. Он завопил басом, как гудок дореволюционного парохода, перекрывая хор альтистов и теноров. Пока огненные бесы раздумывали, из дверного проёма один за другим вышли три демона смерти. Как и положено, в чёрных хламидах с надвинутым на череп капюшоном. Каждый держал в поднятой руке что-то посверкивающее железом. Наверное, косы. Извращенец рванулся было наутёк, выронив из рук пояс, который придерживал, и тут же рухнул, запутавшись в упавших джинсах. Вскочил, кое-как натянул до задницы намокшие штанины и вприскочку, хромым козлом, бросился чуть не первым в лес. По той тропе, что привела их на поляну. Драпающие готы вопили до самой реки, потом затарахтел мотор, и его урчание стало быстро удаляться.

О лежащей на кресте адептке никто не вспомнил. До неё ли! Свою бы шкуру спасти! В темноте и панике все детали ужаса не разглядишь, однако воображение, соответствующе подогретое старанием оратора, живо раздуло из мухи слона. Кандидатка инициации подняла голову и, увидев чужих людей, села. Они успели откинуть капюшоны, падающие на глаза, и уже не казались нежитью. Все трое воззрились на обломившуюся жертву, не представляя себе, что с нею делать. Изначально предполагалось, что готы всей шайкой уберутся с острова, никого не оставив в заложниках. Девушка подтянула колени к груди, обхватила руками и, уткнувшись в них, заплакала. Артём спохватился, скинул плащ и накрыл им горестно вздрагивающую фигуру.

– Хор-рошие у тебя друзья, – съязвил нефор, поддевая носком валяющуюся лопату и отшвыривая в кусты. – До первого поворота.

Стаське стало жалко девчонку. На вид она была школьницей. Школота, как выражался Колян. Ну, или вчерашней школьницей. Спасти её от растления удалось, но вот от боли, позора и унижения… И чем ей помочь? Сама же, дурёха, повелась на «идейные» призывы сладкоголосого извращенца. Разве можно быть такой доверчивой! Спасительница присела на корточки рядом с рыдающей страдалицей, стала гладить по голове. И вдруг вскочила, вскрикнув от ужаса. Парни бросились к ней, но, увидев в её руке обвисший чёрный парик, принялись безудержно хохотать.

Над кучкой скомканного плаща кудрявилась белокурая макушка.

– Вот так готка! – потешался нефор, вихляясь от смеха длинным худым телом, как червяк. – Даже покраситься не рискнула! А инициации не забоялась! У-у-у! – он выставил пальцы надо лбом, изображая рога, и попёр на скукоженную рёву.

– Прекрати! – вступилась Стаська. – Не бойся его, он безобидный, просто шутки у него дурацкие.

Но девчонка уже разозлилась. Вытерла кулаком слёзы, хлюпнула носом и срывающимся голосом выкрикнула:

– А если мне отец не разрешил? Сказал: выгонит из дома!

– О-о-о! – разошёлся шутник, входя во вкус: – Отец – это серьёзно! Его, как парик, с головы не сбросишь! Его воля – закон! – воспитательный пыл вымел из памяти нефора его собственное неповиновение родителю. Или отец девчонки был крепче характером?

Артём поглядел на размазанный макияж плаксы и велел приятелю:

– Ступай лучше воды принеси, пусть это чучелко умоется.

Колян не спорил. За чёрными разводами, действительно, трудно черты лица уловить. Насвистывая и размахивая руками, он направился к колодцу.

Артём, бесплодно соображая, куда девать прибившееся к их стае непонятно что, подошёл поближе:

– Как тебя звать-то?

– Инна, – шмыгнул носом, не поднимая головы, клеёнчатый кулёк с белокурой макушкой.

– Инесса, стало быть? – сообразил он и ехидно предположил, даже не подозревая, что попал в точку: – Уж не в честь ли Инессы Арманд?

Девчонка встрепенулась и подняла на парня огромные голубые глаза. Личико оказалось точёным, просто кукольной красоты, даже грязь не могла этого скрыть. Не удивительно, что извращенец возжелал её поиметь. Впрочем, и фигура… Перед глазами помимо воли возникло обнажённое тело, которое он и видел-то мельком, но вот поди ж ты, запечатлелось. Говорят, что совершенством обладают только боги… хм… и если эта пигалица пока не богиня, то до совершенства ей остался один шаг. Даже полшага.

– Откуда ты знаешь?

Артём ответил с серьёзным непроницаемым лицом, глядя прямо в глаза девчонке и чеканя каждое слово:

– Мне по должности положено. Я тайный агент секретных спецслужб.

Теперь Стаська зашлась хохотом, уткнувшись лбом в шуршащий кулёк. Инна сообразила, что и этот парень – шутник. Однако скрытничать не стала. Хоть и выпалила с вызовом:

– Меня так дедушка назвал! Он возглавлял кафедру марксизма-ленинизма! Сама эпоха сделала его идейным! Это теперь его авторитет пообтрепался, потому что читает курс на историческом наравне с другими под начальством отца! А раньше перед ним все трепетали, даже отец!

– Поня-я-ятно… – «агент» в задумчивости потеребил подбородок, успевший нарастить щетинку. Собственно, ничего удивительного. Политика и власть меняются. Кто был никем – тот стал всем и наоборот. На идеологическом фронте тоже штормовые ветра. – Профессорская дочка. Символ мировой революции.

– И ничего смешного! – надула губы девчонка.

– А разве я смеюсь? Радуйся, что тебя Даздрапермой не назвали!

– Дра.. здра… кем-кем? – чумазая открыла рот и смешно сморщила нос.

– Темнота! Да здравствует Первое мая – Даздраперма! – торжественно, как с трибуны на демонстрации, провозгласил Артём, флагом взметнув ладонь. – Во времена марксизма было очень модно.

Стаська от души покатывалась, утирая слёзы.

И тут из открытого настежь дома вышел… Колян. Только какой-то странный. Три пары глаз уставились на высокую фигуру, не спеша и с достоинством направляющуюся к веселящейся компании. Когда это он успел переодеться? И где взял эти шмотки? Шляпа-котелок a-la Чарли Чаплин, строгий чёрный костюм явно не серийного производства, даже не индивидуального пошива в городском ателье, а скорее – принадлежащий салонной элите начала двадцатого века. В любом случае в гардеробе нефора таких вещей отродясь не водилось. Предков дворянского сословия, от которых он мог бы получить наследство, в его роду не числилось, он потомок простых землепашцев. Да и не было у него с собой другой одежды, кроме «прикида». А такие лаковые остроносые штиблеты он и в руках-то никогда не держал… Что за чёрт?!

– К вашим услугам, господа! – Колян, словно подслушав их мысли, немедленно согнулся в полупоклоне, двумя пальцами приподняв котелок, под которым обнаружилась светло-русая стрижка, и широко улыбнувшись.

Артёма приморозило к месту, лишив дара речи, Стаська инстинктивно прижалась к кульку. Крашеный гребень Коляна испарился. Может, он, как несостоявшаяся готка, только прикрыл макушку париком? Изысканными манерами их приятель тоже не щеголял. Откуда такое преображение? Инна, ничего не понимая, хлопала глазами, подозревая, что «шутник» решил их разыграть.

Но вот из-за угла дома послышался беззаботный свист, и через бурьян стала продираться другая фигура, поскрипывая ведром, споткнулась, облилась, выругалась:

– Вот зараза! Темень, блин! Как у негра в заднице!

Никаких сомнений, что это и есть нефор, не возникло. А кто же этот?!!

– А-а-а!!! – девчонки взвились на ноги и влипли в спину Артёма с двух сторон.

Загадочная личность не смутилась, продолжая щедро одаривать «господ» лучезарной улыбкой.

Колян, наконец, добрёл до костра, видя пока только спину незнакомца:

– А это кто? Оказывается, не все готы сбрызнули? Кое-кто поимел совесть не бросить девч… – лучезарная улыбка обратилась на нефора, и он, недоговорив, уронил ведро на ноги, застыв с открытым ртом, не замечая, что вода хлещет в шнуровку берцев, превращая их в утопленников.

Артёма журчание воды, наоборот, привело в чувство, и он задал вопрос, который у всех вертелся на языке:

– Вы кто? И вообще, как здесь оказались?

Незнакомец скорчил недовольную гримасу, с обидой и одновременно насмешливо попенял:

– Ну вот, сами звали, приглашали, даже заманивали, – он оглянулся на дом, – а теперь… как-то даже невежливо получается.

Взгляды ребят, как на верёвочке, потянулись в ту же сторону, и раздался слаженный «Ах!». Нарисованные бесы перестали светиться, хотя фонари горели исправно, образуя круги на окнах, а из двери вышли две женские фигуры… Их сразу узнали, не могли не узнать. Стаська, глядя на своего двойника, закостенела, сумев выдавить только мученический стон. А Инна, которой сегодня и так уже досталось сверх всякой меры, стиснула зубы и наманикюренными коготками так впилась в плечо Артёма, чтобы не грохнуться в обморок, что он чуть не вскрикнул. Впрочем, именно эта боль и помогла ему сохранить самообладание.

– Ага, – выговорил он, не спуская глаз с главного «беса», – неужто мы удостоились визита самого Воланда?

Тот весело, от души рассмеялся:

– Сожалею, что ваши познания о тонком мире ограничены воображением писателей. Разумеется, я снимаю шляпу, – слова не разошлись с делом, котелок описал витиеватую кривую и вернулся на место, – перед Михаилом Афанасьевичем, который сумел заглянуть за невидимую грань. Он многое понял, многое угадал… Многое – для вас, не способных не только проникнуть за черту, хотя бы мысленно, но просто не верящих в эту черту. А для нас – капля в море.

– И как же прикажете вас звать-величать? – Артём мужественно взял на себя роль посредника в контакте с нечистой силой, ибо его друзья и подруги находились в состоянии столбняка. Крепко помня о незавидных виражах судьбы булгаковских героев, а вкупе с ними о злокозненных пристрастиях выходцев из потустороннего мира, он старался сохранять вежливый нейтралитет. – Господин Лукавый? Князь тьмы? Ваше демоническое величество?

Незнакомец сделал мах рукой, отметая предположения:

– Увы, на великие роли я не сподобился. Я художник Альберт Ким.

– Просто художник? – не поверил своим ушам Артём.

– Что значит «просто»? – оскорблено вскинул тот подбородок. – Художники, юноша, это творцы! – он бросил взгляд на жаркие язычки пламени забытого всеми костра, растёр ладони. – Вы позволите? – и, не дожидаясь согласия, шагнул к огню. Присел на брёвнышко, передёрнув плечами, протянул руки к багрово-оранжевому цветку, подпрыгивающему в безуспешном стремлении улететь высь. – Зябковато у вас тут.

Обыденность поведения ночного гостя разогнала потустороннюю жуть, и ребята стали оттаивать. Тоже подтянулись к костру, расселись на другом бревне, напротив. Девушки всё-таки поостереглись удаляться от Артёма, прибились к нему по бокам. «Юноша» карябнуло по нервам. Когда старший так к тебе обращается, это звучит естественно, но ежели сверстник – похоже на издёвку. Однако лицо Альберта излучало добродушие, и парень не стал лезть в бутылку. Пока. До выяснения…

– Нам, конечно, далековато до настоящего Творца, – продолжал развивать свою мысль художник, довольно щурясь от ласки пламени и уютного потрескивания. – Однако и мы создаём иные миры. Воплощаем на полотне неизречённое, недоступное приземлённости, проникаем в незримые сферы…

– А эти, – осмелился подать голос Колян, кивнув на свиту нового краснобая-философа (только успели прогнать одного, как явился другой ему на смену!). Многострадальные нефорские берцы всхлипнули, когда тот чуть поменял положение ног, но не произвели на хозяина должного впечатления, обычно сопровождаемого сочными комментариями, зато вызвали кривую усмешку собеседника, которую тот безуспешно пытался подавить. – Тоже художницы?

Альберт оглянулся на своих спутниц, в нерешительности жмущихся в сторонке, жестом пригласил присоединиться.

– Прошу любить и жаловать, – начал он представлять странных незнакомок, – рыжекудрую зовут Стелла, – женщина в ответ улыбнулась, кивнула. В свете костра стало видно, что при всей похожести копия была старше Стаськи лет этак на восемь-десять. Юбка-годэ (такой покрой девушка тоже любила) чуть ниже колен, кружевная белая блузка (в список приоритетов учительницы никогда не входила), а вот туфли были те самые, сберегаемые на выход, для торжеств. Эта пара так и осталась в Арканти, в академическом общежитии, когда Ян принёс ей на смену спортивные тапочки. – Она врач. Блондинку зовут Карина, – копия Инны тоже была существенно взрослее профессорской дочки (простое совпадение? Или…), и её одежда ни в коем разе ничего общего с готическим стилем не имела: классические синие джинсы и клетчатая рубаха с закатанными выше кисти рукавами. Были ли такие вещи у оригинала, по выражению чумазой физиономии Стаська понять не смогла. Нефор воду разлил, Инна осталась неумытой, разводы по всему лицу засохли, превратившись в шедевр абстракционизма, к которому с профессиональным интересом приглядывался художник. – Увлекается дизайном широкого спектра. Чтобы исключить досужие домыслы, скажу сразу: они мне не родственницы и не близкие подруги, наше знакомство было мимолётным, на одной из моих выставок.

– А чего тогда вы их с собой прихватили? – беспардонно залепил нефор.

– Я?!! – искренне изумился художник. – Извините, господа, из тонкого мира по зову явились ваши двойники. Уж какие есть – не взыщите.

И только теперь до ребят стала доходить суть происходящего. Двойники! Сами рисовали, сами призывали кривое зеркало для охраны, готы накалили ситуацию, раздражая хрупкие границы миров, призывая души покойных в свидетели обряда… а может, и ещё что, ускользнувшее от понимания! И волны пришли в движение!

– Подобное притянуло подобное! – осенило Артёма. – Значит, вы из другого мира! – его голос от волнения охрип и звучал зловеще, как из подпола. Девчонки онемели от потрясения, а у нефора вообще была такая каша в голове, что концы с концами было не свести даже при дневном свете, не то что ночью. Он только лупал глазами, переводя их с одного лица на другое. – Где живут наши двойники! Ну, то есть…

– … не только ваши, людей здешнего мира, – пришёл ему на помощь художник. – А что тут удивительного? Каждый человек о чём-то мечтает, строит планы, продумывает линию жизни. Но судьба делает повороты, далеко не у каждого сбывается намеченное. Тем не менее ничего не исчезает бесследно. Мысли, как известно, материальны, и они продолжают жить уже самостоятельно, воплощая в иной реальности то, что из этой было вычеркнуто, – Альберт опёрся рукой о бревно и наткнулся на ворох одежды, с удивлением рассмотрел поднятую охапку барахла. – Кого это вы тут раздевали?