Главная радость в те годы и детей, и взрослых – кино. День, когда в поселок привозили новые фильмы, становился праздником. Среди других Табакову запомнился фильм «Радуга», где героиня, убив фрица, говорила: «Радуга – это доброе предзнаменование!» В Эльтоне состоялось «крещение в артисты» – первый выход Олега на сцену. Это случилось в госпитале, где он вместе с Марией Андреевной принял участие в постановке самодеятельного военного скетча, в котором произносил всего одну фразу: «Папа, подари мне пистолет!» И ведь запомнил эту единственную фразу! Правда, как потом Мастер признавался студентам, исполнитель был чересчур активен и повторял эту единственную фразу куда чаще, чем было предусмотрено в тексте, поэтому обращал внимание публики на себя, огорчая тем самым того, кто играл роль отца. Тогда юный артист впервые задумался: «Что же это за профессия, которая приносит столько расстройства?» Надо сказать, что творческие порывы не были чужды семейству Табаковых, Мария Андреевна читала стихи на вечерах, стесняясь и одновременно гордясь. А ее мать, баба Оля, так распевала песни в манере Лидии Руслановой, что заслушаешься. Смирив артистические страсти предков, природа не выдержала и на Олеге Табакове допустила прорыв. Все родные – медики, отец – врач-биохимик, мать – терапевт, дядя – специалист по рентгеновской аппаратуре, сестры и братья пошли по стопам родителей, и Олег первым нарушил традиции семьи, не пойдя в медицину.

Домой мать с сыном возвратились в сорок пятом. Ехать пришлось срочно: умерла бабушка Оля, самый близкий мальчику человек. Она не раз его выхаживала, была заступницей во всех конфликтах и ссорах. С этим смешанным чувством горя и радости ехали домой. Вернувшись в Саратов, Мария Андреевна вынуждена была служить на двух работах сразу: днем рентгенологом, вечером терапевтом. Стремясь обеспечить детей, себя не жалела и позволяла только одну роскошь. Собрав последние деньги и посоветовавшись с детьми, покупала билеты на гастрольные концерты московских артистов – Святослава Рихтера, Дмитрия Журавлева, Александра Вертинского, балерины Марины Семеновой.

Жизнь постепенно входила в мирное русло. Мирра и Женя учились в медицинском институте. Олег пошел в третий класс мужской средней школы № 18, что находилась рядом с домом. Учился легко, хотя зубрилой не был, а потом, как сам признался, учиться перестал – и стал читать. С восьмого по десятый класс прочел всю русскую классику – и рекомендованную, и не рекомендованную тогдашней программой. А также литературу конца девятнадцатого века и начала двадцатого – раза по два, а то и по три! Пьесы – горьковские, чеховские, гоголевские… Он читал лежа, а рядом стояла трехлитровая банка с разведенным вареньем и черненькие сухарики – белый хлеб все еще был роскошью. Хлебушек порезан, маслицем тоненько намазан, сольцой посыпан… Так была прочитана целая гора литературы.

Тогда же он начал собирать библиотеку. Собирал своеобразно: покупал по 10–15 экземпляров приложения к журналу «Красноармеец»: где издавались всякие любопытные книжечки – «Озорник» Виктора Ардова, «Прекрасная дама» Алексея Толстого, полузапретный «Золотой теленок» Ильфа и Петрова… Он все это покупал и хранил, будто зная, что через какое-то время эти тоненькие издания могут стать дефицитом. И когда этот момент настал – «уступал их за большую цену». Да, жизнь в те годы заставляла взрослеть рано, проявляя в детях способность выживать в самых тяжелых обстоятельствах. В рассказах Табакова о том времени подкупает способностью увидеть себя со стороны, каким-то событиям улыбнуться, а над чем-то задуматься. Живой, сообразительный, с бурной фантазией, он напоминал Тома Сойера, который даже скучную обязанность покрасить забор мог превратить в театральное действо.

Его кипучая энергия все время искала реализации самых неожиданных задумок. Когда ему еще десяти лет не исполнилось, он «закосил» довесок от буханки. В большой комнате стоял стол на четырех ногах, которые внизу сходились крестом, а посередине была планка. Сходив в магазин, Олег получил хлеб с довеском, а, придя домой, довесок скрыл – нагнулся и положил его на планку. На следующий день опять сходил за хлебом и положил на планку уже два довеска. На третий день оба довеска «пустил» в дело, а половину буханки изъял. Так со временем образовалась целая буханочка, с которой он пошел в школу, которую ремонтировали немецкие военнопленные. Отдал одному пленному буханку и сговорился, чтобы тот сделал ему деревянный автомат. Гешефтмахерство, признается актер, рано в нем проявилось, и «пришедший капитализм с нечеловеческим лицом мне не страшен – я был к нему готов!».

Но жизнь, пугающая фактами и рассказами близких людей, тоже рано ворвалась в сознание подростка. Запомнились слова дяди Толи, который однажды назвал Сталина убийцей миллионов. Как-то Олег провожал мать на вечернюю работу, и вдруг сзади они услышали женский голос: «Не оборачивайтесь! Я буду рассказывать, а вы не оборачивайтесь». Табаков все же обернулся – это была мать друга семьи Самуила Борисовича Клигмана, влюбленного в Марию Андреевну. Она рассказала, как ее сына пытали в кабинете следователя, как защемляли его мужскую плоть в дверном косяке, требуя дать показания против Марии Андреевны. В вину им вменялось групповое прослушивание «Голоса Америки» и чтение газеты «Британский союзник». Следователи хотели состряпать дело об организации, боровшейся против режима, но Самуил Борисович никого не назвал и тем самым спас семью Табаковых.

Так что к пятнадцати годам подросток знал, что происходит в стране. Да и не требовалось много ума, чтобы это понять, достаточно понаблюдать за окружающими, увидеть, как бабушка, которая, услышав в ночи звук подъезжающей машины, подходила к окну, долго стояла, потом крестилась и шептала: «Увезли». Внешне, вспоминал Олег Павлович, он выглядел смирным и лояльным советским юношей. На самом деле жил совсем иной внутренней жизнью, мечтая о покушении на тирана. Он даже пытался организовать в школе что-то вроде содружества декабристов, в котором, правда, согласился участвовать только один из друзей. Кто-то из отказавшихся приятелей вступать в содружество, видимо, проговорился, и только смерть Сталина уберегла «заговорщиков» от серьезных неприятностей.

Естественно, знать больше многих и не иметь возможности сказать об этом открыто – тяжкая душевная ноша для молодого человека. Начинаешь жить двойной жизнью. Это как маска, которая прирастает к лицу, избавиться от которой невозможно. Все время себя контролируешь: принято – не принято, дозволено – не дозволено, и не замечаешь, как гнетущая самоцензура становится органичной. Долго так продолжаться не может: происходит деформация личности или случается психологический срыв. Отцовского внимания сыну явно не хватало – как уже говорилось, вернувшись с фронта, Павел Кондратьевич ушел из семьи и стал жить в том же Саратове с бывшим врачом своего санитарного поезда Лидией Степановной. Скоро, в 1949 году, у них родилась дочка Наташа – сводная сестра Олега, с которой он тоже всю жизнь сохранял теплые отношения. Не прекращал он общаться и с отцом, но главную роль в его жизни, конечно, играла мать.

Заметив среди приятелей Олега «хулиганствующих элементов», проживающих рядом с их домом, Мария Андреевна решила оградить сына от дурного влияния улицы и своевременно отвела семиклассника в шахматный кружок городского Дворца пионеров и школьников. Уже в восьмом классе сын получил третий юношеский разряд. В том же Дворце пионеров состоялась встреча, определившая судьбу подростка. Однажды в шахматный кружок заглянула высокая, красивая женщина, искавшая на новую постановку недостающих мальчишек. Среди приглашенных был и Олег Табаков. Она попросила его «громко-громко, на весь зал» произнести фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Суровый вердикт «голосок слабый, но попробуем» не помешал зачислению четырнадцатилетнего парня в новобранцы театральной студии «Молодая гвардия».

Имя женщины, пригласившей подростка в свой коллектив, требует отдельного рассказа, потому что в юности на человека все может оказать влияние: и прочитанная книга, и яркое событие, в центре которого ты оказался случайно, и встреча с необычным человеком. Каждый год в начале сентября у дверей саратовского Дворца пионеров возникала многочисленная толпа из детей и взрослых. Прохожие, недоумевая, интересовались, что здесь происходит. Ответ удивлял: идет экзамен в театральную студию. Выдержать экзамен могли единицы, а желающих были сотни. Конкурс всегда серьезный, отбор жесткий, некоторые справедливо сравнивали его с поступлением в театральные вузы. Руководила студией Наталия Иосифовна Сухостав – личность в Саратове легендарная, женщина с неожиданными сюжетными линиями в жизни. Дочь знаменитого в городе врача-эпидемиолога чешского происхождения Иосифа Карловича Сухостав, бесспорно, была талантлива. Счастливое детство, юность, полная планов и надежд. Умница, красавица, победитель всех поэтических состязаний, в которых принимал участие и отец Олега Павел Кондратьевич, которого она называла запросто «Павлуша». Надо заметить, что поэтов Серебряного века она и в старости читала наизусть целыми страницами, но колесо истории безжалостно прокатилось по судьбе: арест отца, который вернулся из тюрьмы безнадежно больным, потом расстрел мужа Виктора Томашайтиса, работника прокуратуры и чемпиона России по теннису.

О трагической судьбе Виктора Казимировича, о том, как он, не выполнив план по осуждению и расстрелу предполагаемых вредителей, сам был расстрелян, Олегу рассказал отец. Павел Кондратьевич, тоже способный спортсмен, хороший лыжник и шахматист, играл с мужем Наталии Иосифовны в теннис. Когда были опубликованы письма Томашайтиса, найденные народным артистом России Владимиром Красновым, открылась неведомая многим страница жизни Наталии Сухостав. Казалось, беда никогда не даст ей передышку. Из Театра юного зрителя, где она играла ведущие роли, ее выгнали с «волчьим билетом». На руках была беспомощная мать, на работу нигде не брали, даже в аптеке мыть пробирки. Удивительно, но она не замкнулась, не озлобилась, не впала в депрессию. Вот что значит серьезное дореволюционное воспитание, в котором ощущение своей самобытности и независимость мышления были непобедимы!

Потом судьба смилостивилась: то ли это был счастливый случай, то ли война смягчила нравы людей, но литературная композиция, подготовленная ею с детьми для раненых бойцов в госпитале, который находился во Дворце пионеров, осталась в памяти. Через год, когда госпиталь съехал, руководители Дворца пригласили ее на работу с детьми. Конечно, она не предполагала, что сюда она будет приходить сорок лет, а организованная ею театральная студия станет главным делом жизни. Облик Наталии Иосифовны до сих пор у многих в памяти: высокая, худая, короткая стрижка, летящая походка, огромные влажные глаза и ярко подведенные губы. В любой позе – прямая спина и удивительная выразительность рук. Сама рука в покое, в движении только кисть, ухоженная, с длинными пальцами, унизанными тяжелыми кольцами. Став взрослой, я разглядела: обычные, правда не лишенные оригинальности дешевые колечки. Но как она их носила! Табаков говорил, что ему она всегда напоминала кумира молодости – Марлен Дитрих.

Позже, встретив разных людей ее поколения, я поняла, что это типичная дореволюционная интеллигентность. Конечно, перестроившаяся на новые времена, но сохранившая прежние привычки, манеры, какие-то повадки прошлого. Так старые профессора в университете сохраняли любезность в отношениях со студентами и постоянную готовность увидеть в каждом из нас коллегу. Как говорится, леди нельзя сделаться, ею надо родиться. У Наталии Иосифовны был безошибочный вкус на подлинное, настоящее и серьезное. С точки зрения классической педагогики, конечно, она во многом была не права. Нельзя кричать на детей, непозволительно в негодовании бросать предметы или стучать по столу, когда дети плохо слушают. Ласки, готовности к похвалам и поощрениям в ней было маловато, если не сказать не было вообще. Думаю, вся тайна ее педагогики заключалась в даре интуитивного угадывания талантливости (творческой или просто человеческой) в желторотых, нескладных, не понимающих себя ребятишек, в умении оставаться интересной им на долгие десятилетия.

Сотни детей прошли через студию Наталии Сухостав. Конечно, далеко не все они стали актерами, но уважение к людям театральной профессии сохранили на всю жизнь, получив в раннем детстве прививку от пошлости и подлости жизни. Человек безукоризненно честный и щепетильный в быту, она была столь же щепетильна в отношениях с людьми. Вспышки страстей не обходили ее стороной, иногда она могла нагнать такого страха, что многие, как и Табаков, запомнили это навсегда. Человек принципов, она никогда не скрывала своей позиции. Лгать, кокетничать, сочинять собственную значимость при ней было глупо и бессмысленно. Помню, как она погрозила пальцем первокласснику, опоздавшему на репетицию: «Табаковых среди вас нет, работать надо!» Не знаю, запомнил ли эти слова тот мальчишка, но мы, старшеклассники, находившиеся в комнате, переглянувшись, согласились – Табаковых среди нас не было.

Когда Олег Павлович приехал в Саратов уже известным актером после первых ролей в кино, в студии с ним состоялась встреча. Он радостно и возбужденно что-то рассказывал, показывал, буквально летая по комнате, все в восхищении следили за его передвижениями, пока не раздался голос нашего педагога: «Олег, сядь!» И он послушно опустился на стул. Какая-то одержимость во всем, что делала Наталия Иосифовна, внушала нам, подросткам, веру и надежду. Надежду не только на себя, но и на жизнь, которая непременно будет справедлива к тебе, если ты будешь честен, порядочен, трудолюбив. Все, что связано с теми временами, о которых она много рассказывала, представлялось нам Атлантидой, своего рода допотопной цивилизацией, факт существования которой никто не отрицает, а вот ощутить ее подлинность, природу ее людей и нравов нам уже не дано. Словом, ушедшая натура.

Отношения со своим первым театральным педагогом Табаков сохранил до конца ее жизни, оставив о ней пронзительно тонкие и точные воспоминания. А главное, поступками сохранил о ней память в истории города. Благодаря его хлопотам случилось важнейшее событие – открытие на здании саратовского Дворца пионеров мемориальной доски театральному педагогу Наталии Иосифовне Сухостав, у которой учились жизни и искусству сотни детей. Важнейшее, потому что нельзя воскресить человека или отменить перенесенные им душевные мучения, но запечатлеть в людской памяти то, что он сделал в жизни, восстановив тем самым справедливость, вполне возможно. Когда в 1990 году Наталия Иосифовна умерла, ученики поставили на ее могиле памятник. У каждого студийца остались свои воспоминания о педагоге. Табаков рассказ о ней всегда начинал с пушкинских строк: «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет…» Он был убежден, что эта цитата удивительно точно применима к его памяти о Наталии Иосифовне, и всегда помнил важные для себя ее уроки.

Во-первых, она неодинаково относилась к воспитанникам. Требовательна, критична, а порой и нетерпима была только по отношению к одаренным детям. Словно внушала: тебе много дано – с тебя и спросится. Олег Павлович вспоминал, что его чаще всего ругали за опоздания. Грех этот родился оттого, что жил он близко, выбегал из дома либо без трех, либо без четырех минут до начала занятий, иногда успевал, а иногда опаздывал. И вот однажды, опоздав в очередной раз, был вынужден выслушать отповедь руководителя. Признался, что прошло больше семидесяти лет, а он помнил те слова, простые, жесткие, обидные, бьющие по самолюбию, которые нашла Наталия Иосифовна. Во-вторых, она сумела вложить в ребенка простую и важную мысль: мы занимаемся серьезным и важным делом и ответственны перед теми, кто вечером приходит нас смотреть. Пожалуй, с той поры, со спектакля «Красный галстук» по пьесе Сергея Михалкова, и поселилось в Табакове желание: «Не подвести бы их!» – имея в виду зрителей.

Касаясь вопроса отношений театра со зрителем, Олег Павлович был особенно щепетилен: актер должен быть достоин зрительского доверия. И в конце жизни особо гордился, что прошли десятилетия, сменились несколько генеральных секретарей и три президента, а зрители никогда не отказывали ему в доверии. Но это не мешало студийцам оставаться детьми, озорниками. Они шутили, разыгрывали, хулиганили, словом, были нормальными ребятами, с замашками взрослых людей. После репетиции никому не хотелось расходиться, домой шли не сразу, а заглядывали в забегаловку, которую называли «Кабаре», на углу Максима Горького и Ленина, покупали на всех две бутылки клюквенного морса и каждому по пирожку с ливером и беседовали часами. Наверное, сегодня это можно назвать игрой, но всерьез: уже тогда они были театральные люди.

Табаков вспоминал, что в студии он не только обрел настоящих друзей, но и впервые изучил «науку страсти нежной». В шестнадцать лет он влюбился в девочку из хореографического кружка Нину Кудряшову: «Эротика в юношеском возрасте имеет несколько иное значение, нежели в зрелые годы. Чтобы обрести право хоть как-то прикасаться к моей возлюбленной, я не поленился пойти в хореографический кружок, когда у них не хватало мальчишек, и принять участие в балете из жизни растений. Урожайные зерновые противостояли сорнякам. А у меня была роскошная роль Суховея, который все эти тростиночки под себя подминал, сжигая полезную флору… Короче говоря, я ее трогал весь спектакль». Любовь для него так и осталась чувством возвышенным: «Высочайшая планка в отношениях с прекрасным полом, взятая в юности, не давала мне опускаться ниже на протяжении всей жизни… Любовь всегда должна быть “с черемухой”, как говорил мой папа. Если Господь или судьба одаривали меня чувством, так оно развивалось по всем законам влюбленности и всего ей сопутствующего. Я благодарен жизни за то, что график моих влюбленностей всегда был плотен, насыщен и регулярен. Почти как движение подмосковных электричек».

Участие в студии многим принесло известность в городе. 9 марта 1953 года, в день похорон Сталина, Табаков вместе с девочкой из студии читал на сцене Театра оперы и балета имени Чернышевского траурно-торжественный литмонтаж. Минут сорок они читали стихи Твардовского, Алигер, Симонова в атмосфере искреннего горя. Как писал Олег Павлович, в зале рыдали, бились в истерике, кто-то падал в обморок. Читал он с искренним чувством – то ли успеха хотелось, то ли атмосфера подлинного горя в зале захватила, но история с организацией «кружка декабристов» как-то забылась, а запомнилось ощущение власти актера над зрительным залом.

Из тех далеких дней в Табакове осталось главное для актера: «Душа обязана трудиться и день, и ночь, и день, и ночь…» Вот давала Наталия Иосифовна задание, и хотели студийцы или не хотели, но все было серьезно: и поручаемые роли, и раздумья о будущей профессии, о дальнейшей судьбе. Она показала им всем «систему координат» как в театре, так и в человеческих отношениях. Когда Табаков уже стал зрелым профессионалом, она была с ним строга, тревожилась, чтобы ему не «надули в уши», чтобы не коснулись его пошлость и дурь, чтобы не погрузился он в атмосферу интриг и зависти, свойственную – что греха таить – многим театральным коллективам. Любое ее слово воспринималось как директива, ее влияние было столь сильно, что он и подумать не мог, что станет кем-нибудь еще, а не артистом. Без всякого преувеличения, он считал Наталию Иосифовну своей крестной мамой как в актерской профессии, так и в педагогике. Именно она дала исходный импульс профессии, а дальше его уже никто и ничто не могли остановить.

В 1953 году Олег Табаков окончил школу. Сомнений в выборе профессии к этому времени не существовало: только Москва, только театральный институт. О существовании МХАТа он знал с самого детства – в первый год войны Художественный театр с его потрясающей труппой был эвакуирован в Саратов. Увиденные спектакли оставили в памяти Марии Андреевны самые яркие театральные впечатления, а программки с именами великих актеров она хранила как семейную реликвию. Однажды взяла с собой сына на спектакль «Кремлевские куранты», где ребенок заснул. Так пересеклись пути будущего артиста и его альма-матер. В старину русские купцы, продавая товар, часто произносили фразу – «добротный замес». Этим определялось качество продукта. Табаков в детстве получил доброкачественный «замес» любви, добра, веры. А, как известно, чем больше в детстве ребенок получает добра и любви близких, тем закаленнее встречает трудности взрослой жизни. Из Саратова он уезжал весело, шутками подбадривал отца и плачущих женщин. Вскочив на подножку вагона, задорно крикнул: «Я уезжаю учиться на тракториста-а-а!»