Отзывы на книги автора «Лев Толстой»

Три рассказа об истории обороны Севастополя во времена Крымской войны 1853-1856 годов. Как известно, Империя ее проиграла, так что не будет никаких победных фанфар и упоенных чувств. Напротив, будет много мокрой грязи, кишок, размышлений о трусости-храбрости, и горькое-горькое чувство обиды.

Три рассказа о трёх временах года, зиме, весне и осени, три этапа обороны. Зимой Севастополь это не только баррикады, бастионы, линия фронта и траншеи, но ещё и пока ещё действующий город с кафе-шантанами, аллеями, прогуливающимимися дамами и красотками, да и офицеры не прочь отвлечься от беспролазной войны. Толстой очень удачно выбрал в герои волонтёра, желающего воевать за Родину, который видит все наново: и подъезд к городу, забитый ранеными в смердящем госпитале, и сам город, танцующий, и только потом траншеи и окопы, блиндажи и грязь по колено.

Весной город показан как у Джойса, один весенний день с утра и до позднего вечера, в многофигурной композиции. Авто сравнивает разных людей, разные чувства, тщеславных и не очень, мечтающих о Георгии, и мечтающих, чтобы это все поскорее закончилось, а пока надо делать свою работу, размышляет о том, что можно считать за храбрость, а что за безрассудную храбрость, а что и вовсе за отчаяние. Понравилось, что никаких закономерностей он не приводит, потому что пуля - шальная, бомбы - дурные, и никто не гарантирует вообще ничего. И чувство безопасности выжившего после дня под пулями - ложное. Одна ошибка - и ты погиб.

Всегда было интересно и страшно узнать, что же чувствует человек, наступивший на противопехотную мину. Он ещё жив, но как только он отпустит ногу, он мертв. Толстой пофантазировал немного на эту тему, представив такую ситуацию для двоих офицеров, в шаге от которых упала фугаска, и что-то задержалась со взрывом. Я примерно так и думала, что превалирующим чувством будет "пожалуйста, не надо взрываться", но помимо этого чувства будут и другие.

Осенью Севастополь будет сдан. Третий рассказ о двух братьях, один из которых уже матёрый офицер, а второй, младший, только-только приехал заступать на службу. Их глазами увидим всю разницу в восприятии войны опытных вояк и восторженных новичков. Правда, на финал обороны это никак не повлияет, да и на жизнь братьев тоже. Романтизируй, не романтизируй, все равно оторванные ноги, выбитые глаза, изуродованные лица в жизни того не стоят, и это если в живых останешься.

Вместе с Толстым я буду грустить из-за "напрасной" 11-месячной обороны, из-за сдачи города, из-за бездарных руководителей, из-за хапуг-прапоршиков, из-за утраченных кафе-шантанов, из-за пробивающегося сквозь соленый морской бриз смердения трупов и засохшей крови. Ничего романтичного в ней нет, никакого облагораживания характеров. Мужчины могут сколько угодно размышлять о храбрости и отваге и риске собой ради родины, моя мелочная натура кричит о том, чтобы хватать все свое добро и бочком, бочком, подальше, подальше.

Мог ли ЛНТ написать что-то хуже Смерти Ивана Ильича и Отца Сергия - мог, соната это его лучшая ужаснейшая вещь, и она в этом условном триптихе будет вершиной.

Во-первых, Позднышев настолько сам ЛНТ, что я читал будто его измышления, этого известного греховодника, а в малых кругах N-ской губернии его даже держат за ******, с добавками художки, где он увлеченно убивает жену(может статься, он и Cофью так же в мечтах, бывало), страницы две убивает, и пусть докажет, что в тот день веганствовал, по-любому стейком закусил, да с кровью, да под беленькую, затем всплакнул, о противлении злу подумав.

Во-вторых, рассказчик мерзкий садист, идеальный абьюзер для современных кумушек, которые ищут - кого бы еще отменить. и вот это его великое осознание и откровение о всеуничтожающем блуде, о том как он жил-был не прав - симпатичнее его не делает. Чувак испортил жизнь другому человеку, вменяя ей, что виновна она, годы спустя обвинил разврат в себе, а не себя в разврате, сам он за скобками, не раскаялся, не переменил взглядов, проповедует по поездам.

По-хорошему, брак не для него, ему бы развестись, но для развода он хорош больно.

И вообще, придумали моду, чуть что разводиться - с осуждением говорит дед из начала повести, в котором тоже сидит ЛНТ, дед этот рано вышел из повестийного поезда , вот ему бы с рассказчиком пообщаться, поспорить, получился бы Толстой версус Толстой.

ЛНТ, как автор одного слабого сингла, решил пройтись и по музыке. это вам не Пруст, который о крещендо три страницы напишет с трепетом, музыка по-толстому еще хуже, чем блуд

Ну, марш воинственный сыграют, солдаты пройдут под марш, и музыка дошла; сыграли плясовую, я проплясал, музыка дошла; ну, пропели мессу, я причастился, тоже музыка дошла, ну под дабстеп потрясся всеми членами, но русский рэп из заниженной девятки - полноте

А дальше дед пытается присвоить сонату одному себе, что вроде и не плоха она, а плох слушатель, негоже раздетым лахудрам, под мороженое, свое среднее ухо presto услаждать.

В окончании Позднышев просит прощения то ли у слушателя, что время отнял, то ли у читателя, что время отнял, то ли у жены, что время и жизнь отнял

Художественно слабому произведению следовало остаться публицистикой в виде того послесловия, где ЛНТ поясняет "что хотел сказать автор за 80 страниц"

Повесть еще тем прекрасна, что демонстрирует истину - Толстой - graphoman (человек являющийся графом), мизогин и Лев простой.

Особенно выпал с абзаца, который выражает выражения лиц, которые выражали те выражения, с которыми лица выражены
были.

Продолжаю открывать неизвестную для себя классику. Небольшая повесть Льва Николаевича Толстого, как ясно из ее заглавия, посвящена самому непостижимому процессу в жизни человека - смерти, той тонкой грани, отделяющей нас от мира мертвых, и всем сопутствующим ей страхам. И потому читать ее было тяжело не из-за описания физических страданий героя, Ивана Ильича (кстати, прототипом персонажа стал, по признанию самого автора, Иван Ильич Мечников, член Тульского окружного суда, скончавшийся от рака). В этом плане есть книги и произведения куда более страшные и жестокие, особенно если брать во внимание современную прозу (взять хотя бы тот же роман Никлас Натт-о-Даг - 1793. История одного убийства ). Нет, особенно жутко во время чтения книги становилось тогда, когда Л.Н. Толстой со свойственной ему прямотой и бескомпромиссностью, совсем не жалея своего героя, описывает его нравственные мучения. И во многом, думается, в повести нашли свое явное отражение и сложные отношения самого Толстого с верой и христианством.

Иван Ильич страдает ведь не только от болей: он тяжело болен уже несколько лет, боль стала его постоянным спутником. Нет, он, по-моему, более всего страшится того, что ждет его там, за этой тонкой гранью не-бытия (и ждет ли вообще)...Не оттого ли все эти вопросы (без ответа, естественно), а правильно ли он жил, как должно или нет...Эти мучительные бесконечные терзания и, словно в противовес, свет, сопутствующий смерти. Не удивительно ли: самое темное и мрачное предчувствие оборачивается чем-то светлым? В этом отношении мне толстовская повесть очень живо напомнила одну из любимых книг Олдоса Хаксли - Олдос Хаксли - Время должно остановиться . Там этот процесс умирания и перехода в новый мир обрисован автором гораздо детальнее и подробнее. Кто не читал, очень рекомендую, впрочем, как и книгу Толстого. Она странным образом не получилась депрессивно-меланхоличной. Напротив, она вышла какой-то реалистично-бытовой, жизнеподобной и даже жизнеутверждающей. Парадокс, но так и есть...

Вероятно для тех, кто более-менее часто просматривает ленту моих отзывов на прочитанное, уже понятно, что частью чтения является прослушивание радио- и аудиоспектаклей и аудиокниг. При этом радиоспектакли с некоторых пор занимают довольно большую долю моего читательско-слушательского внимания. Да и времени на них уходит меньше — всё-таки редкий спектакль длится более 3-х часов, примерно то же самое и в аудиоформате.

Дальше...

Кроме этого читатель-слушатель имеет возможность услышать живые интонации актёров, играющих на сцене живого театра (это в случае, если мы имеем дело с аудиозаписью такого спектакля, но подготовленной для радиоверсии) или же не менее живые интонации профессиональных актёров, сыгравших свои роли перед микрофоном в студии аудиозаписи. Первый вариант сохраняет для слушателя все шумы зрительного зала, реакцию публики на происходящее на сцене, ну и всё прочее живое. А во втором случае всеми шумами и звуками занимаются уже специально, что тоже даёт свои преимущества. Для меня лично и тот, и другой вариант хороши.

На этот раз была радиопостановка Ленинградского театра имени Пушкина (запись 1950 г.) пьесы Льва Толстого «Живой труп». Для меня это было первое знакомство с этим произведением, и было любопытно посмотреть на новую (для меня) работу Толстого. Хотя работа считается незаконченной, да и сам автор так считал.

Итак, семейная драма. Любовный треугольник. Она любит мужа, муж думает, что она его не любит, а любит другого. Другой любит её. Все мучаются. При этом г-н Протасов мучается ещё не только вот такими отношениями с женой и другом семьи, но ещё и чувством собственной незначимости, ненужности. Вот этот кризис середины жизни, вот эта его бездеятельность, праздность жизни, безусловно, усиливают чувства жизненного краха. Отсюда и все последующие поступки нашего негеройского героя. И закономерный финал. Finita la commedia — с полным правом могут воскликнуть и сам Протасов, и его жена, и её новый муж, и все зрители.

А я всё-таки считаю, что именно праздность стала отправной точкой для всей этой трагикомедии жизни.

Девочки налево, мальчики направо

Мужчине нельзя писать рецензию на «Анну Каренину». Он будет либо необъективен, либо неискренен. Ну что он может сказать о женской измене?

Он, конечно, скажет, что скучная, алчная, эгоистичная дрянь обязана была объясниться с мужем вместо того, чтобы полкниги ныть о его чёрствости. Еще он скажет, что под конец книги, Анна ведёт себя подозрительно похоже на мать главного героя «Реквиема по мечте». Особо проницательный мужчина ввернёт, что бросить мужа единственно по причине его тошнотворно нудного характера – это очень нудно. Потому что большинство людей сами по себе скучны. Это только со стороны наблюдать интересно каждого. А значит, бежать почти не к кому.

Примерно так скажет мужчина об Анне Карениной. И будет прав. Видите – никак нельзя мужчине о ней писать.

Женщине, конечно, тоже ни в коем случае нельзя писать рецензию на «Анну Каренину». Иначе женщина либо окажется в неловком положении (чего нельзя допускать), либо заставит мужчину быть необъективным и неискренним. Она скажет что-то неопровержимое и заветное, с чем нельзя согласиться, несмотря на то, что она тоже права.

Разговор выйдет только когда кто-то сойдёт с рельсов и заговорит, наконец, о самой книге: как внимательны были люди друг к другу! То, что в современной литературе называется искусством проницательности, Толстой подаёт как должное. Затем женщина удивится тому, что книга и не думает заканчиваться на забрызганных кровякой Анны страницах (как этого все ожидают), а на всех парах, без какого-либо анализа бесполезной смерти, мчится к Левину, будто он и есть главный герой.

С этим-то мужчина точно согласится. Ему же тоже показалось, что, что бы ни сделал, ни говорил Левин, — это разговор Толстого с самим собой. А вся книга – попытка доказать, что мужиком лучше быть. Конечно, лучше. Ему – мужику – уж точно не придется уходить от скучного мужа к молодому офицеру.

Толстой тоже прав. Мужику почти всё подвластно. Вот только рецензии на «Анну Каренину» ему лучше не писать. Хотя и женщине в этом плане не лучше. Тем спокойней обоим. Пускай кто-то третий пишет.

Второй том «Войны и мира» — это тот случай, когда начинаешь читать уже не "классику, которую надо осилить", а полноценную большую жизнь, в которую тебя тихо втянули и теперь не выпускают.

Если первый том ещё знакомит, расставляет фигуры и показывает светское общество, войну, семьи и характеры, то второй будто становится ближе к человеку. Здесь больше воздуха, чувств, внутренних переломов, разговоров, ожиданий, сомнений и тех самых моментов, когда герои вдруг перестают быть "персонажами из школьной программы" и становятся живыми.

В этом томе особенно хорошо видно, как Толстой умеет писать движение души. Не громкое, не театральное, а настоящее: когда человек сам не до конца понимает, что с ним происходит, но внутри уже что-то меняется. Кто-то взрослеет, кто-то ошибается, кто-то пытается найти смысл, кто-то путает любовь с мечтой, а мечту — с реальностью. И всё это без ощущения искусственной драмы. Просто жизнь делает своё дело.

Отдельное удовольствие — мирная часть романа. Балы, семьи, имения, разговоры, поездки, взгляды, паузы — у Толстого даже обычная сцена может оказаться важнее большого события. Потому что за ней стоит не декорация, а человеческая правда. Второй том охватывает период 1806–1811 годов и сосредоточен на русском обществе перед Отечественной войной: отношениях, любви, дружбе, поиске смысла, семье и взрослении героев.

Минусы? Конечно, Толстой иногда остаётся Толстым: может обстоятельно задержаться там, где современный читатель уже мысленно шепчет: "Лев Николаевич, я поняла, двигаемся дальше". Но странное дело — даже эти подробности часто работают на атмосферу. Роман не торопится, потому что и жизнь не всегда торопится.

Второй том — красивый, живой, эмоциональный и очень человеческий. Здесь меньше ощущения монументальности и больше ощущения близости: к героям, к их ошибкам, к их надеждам и внутренним переменам.

Это уже не просто "великий роман".

Это роман, в котором начинаешь узнавать людей.

Второй том «Войны и мира» — это тот случай, когда начинаешь читать уже не "классику, которую надо осилить", а полноценную большую жизнь, в которую тебя тихо втянули и теперь не выпускают.

Если первый том ещё знакомит, расставляет фигуры и показывает светское общество, войну, семьи и характеры, то второй будто становится ближе к человеку. Здесь больше воздуха, чувств, внутренних переломов, разговоров, ожиданий, сомнений и тех самых моментов, когда герои вдруг перестают быть "персонажами из школьной программы" и становятся живыми.

В этом томе особенно хорошо видно, как Толстой умеет писать движение души. Не громкое, не театральное, а настоящее: когда человек сам не до конца понимает, что с ним происходит, но внутри уже что-то меняется. Кто-то взрослеет, кто-то ошибается, кто-то пытается найти смысл, кто-то путает любовь с мечтой, а мечту — с реальностью. И всё это без ощущения искусственной драмы. Просто жизнь делает своё дело.

Отдельное удовольствие — мирная часть романа. Балы, семьи, имения, разговоры, поездки, взгляды, паузы — у Толстого даже обычная сцена может оказаться важнее большого события. Потому что за ней стоит не декорация, а человеческая правда. Второй том охватывает период 1806–1811 годов и сосредоточен на русском обществе перед Отечественной войной: отношениях, любви, дружбе, поиске смысла, семье и взрослении героев.

Минусы? Конечно, Толстой иногда остаётся Толстым: может обстоятельно задержаться там, где современный читатель уже мысленно шепчет: "Лев Николаевич, я поняла, двигаемся дальше". Но странное дело — даже эти подробности часто работают на атмосферу. Роман не торопится, потому что и жизнь не всегда торопится.

Второй том — красивый, живой, эмоциональный и очень человеческий. Здесь меньше ощущения монументальности и больше ощущения близости: к героям, к их ошибкам, к их надеждам и внутренним переменам.

Это уже не просто "великий роман".

Это роман, в котором начинаешь узнавать людей.

Второй том «Войны и мира» — это тот случай, когда начинаешь читать уже не "классику, которую надо осилить", а полноценную большую жизнь, в которую тебя тихо втянули и теперь не выпускают.

Если первый том ещё знакомит, расставляет фигуры и показывает светское общество, войну, семьи и характеры, то второй будто становится ближе к человеку. Здесь больше воздуха, чувств, внутренних переломов, разговоров, ожиданий, сомнений и тех самых моментов, когда герои вдруг перестают быть "персонажами из школьной программы" и становятся живыми.

В этом томе особенно хорошо видно, как Толстой умеет писать движение души. Не громкое, не театральное, а настоящее: когда человек сам не до конца понимает, что с ним происходит, но внутри уже что-то меняется. Кто-то взрослеет, кто-то ошибается, кто-то пытается найти смысл, кто-то путает любовь с мечтой, а мечту — с реальностью. И всё это без ощущения искусственной драмы. Просто жизнь делает своё дело.

Отдельное удовольствие — мирная часть романа. Балы, семьи, имения, разговоры, поездки, взгляды, паузы — у Толстого даже обычная сцена может оказаться важнее большого события. Потому что за ней стоит не декорация, а человеческая правда. Второй том охватывает период 1806–1811 годов и сосредоточен на русском обществе перед Отечественной войной: отношениях, любви, дружбе, поиске смысла, семье и взрослении героев.

Минусы? Конечно, Толстой иногда остаётся Толстым: может обстоятельно задержаться там, где современный читатель уже мысленно шепчет: "Лев Николаевич, я поняла, двигаемся дальше". Но странное дело — даже эти подробности часто работают на атмосферу. Роман не торопится, потому что и жизнь не всегда торопится.

Второй том — красивый, живой, эмоциональный и очень человеческий. Здесь меньше ощущения монументальности и больше ощущения близости: к героям, к их ошибкам, к их надеждам и внутренним переменам.

Это уже не просто "великий роман".

Это роман, в котором начинаешь узнавать людей.

Лев Николаевич Толстой прошел огромный и интереснейший путь, его жизнь настолько разнообразна, что ее хочется изучать, по крайней мере мне. Автор делится сокровенным, при чем не только в данном произведении, у него много трудов где он показывает свое виденье провоцируя мыслительный процесс у читателя. Очень люблю Льва Николаевича, его вопросы веры очень близки мне были в свое время, поэтому даже когда я с его выводами не согласна, они все-равно близки мне, потому что близок тот тернистый путь который прошел автор.

Мою оценку нельзя воспринимать серьезно, я ее оставила исключительно по ощущениям, суть в том, что подобный труд вообще нельзя никак оценивать, это мысли великого писателя, его воспоминания, они с одной стороны неоценимы, а с другой вообще не должны претендовать на оценку.

Все переживания Льва Николаевича который читатель может наблюдать в данной книге, являются бесценными, они могут стать примером (как в хорошем, так и в плохом смысле) того как можно духовно расти, но и какой же это мучительный путь. Жить спокойно не получается если постоянно задумываться о правильности собственных решений и их влиянии на других и на будущее.

Читатель на протяжении всего произведения (если его можно назвать цельным произведением), наблюдает за размышлениями автора и анализом собственной жизни и действий. Ну и конечно же воспоминаний которые также активно анализируются. Со многими выводами я не согласна (даже с большинством), особенно что касается веры от которой я отказалась вообще (хоть и искала ее также как Лев Николаевич). Размышление о расточительной доброте сильно цепляет за живое, думаю данная тема еще много раз будет мной обдумана и переосмыслена. Больше ничего нового и интересного я для себя не почерпнула.

Интересно как порой перекликаются между собой сюжеты книги. В прочтённой Коле Крымская война отразилась на дальних рубежах России, а в данном сборнике рассказывается непосредственно о событиях на театре военных действий в Крыму и о героических защитниках Севастополя в 185-1855 годах.

Сборник состоит из трёх произведений, объединённых общей темой. Главными героям здесь выступают сами военные, находящиеся на рубежах обороны Севастополя. Так как писатель, тогда ещё будучи молодым поручиком по его личной просьбе был переведен в Севастополь и сражался на знаменитом 4-м бастионе, он на собственном опыте узнал, что это такое.

Его заметки о сражениях, непростом армейском быте, военных госпиталях послужили основой для создания трёх произведений, составляющих данный сборник.
Это "Севастополь в декабре месяце", "Севастополь в мае", "Севастополь в августе 1855 года", живописующие горькие и страшные военные будни обороны Севастополя её участниками.

На мой взгляд, автору удалось показать как все неприглядные ужасы войны, так и мужество, героизм и отвагу защитников города, а также неподдельную горечь когда пришлось покидать рубежи в непременной надежде вернуться.
Рекомендую всем любителям классической прозы, хотя чтение это определённо не из лёгких.