Играет с котенком, дразня его розой. Вальтер напряженно припоминает.

Вальтер. Про цветы? Слушаюсь, господин майор!

 
Если ты настоящий солдат,
Если ты со смертью на ты,
Улыбнись, проходя сквозь ад,
Сапогом растопчи цветы!
 

Кузьмин. Спасибо, Вальтер. Но есть ведь и совсем другие стихи на свете. Хочешь, я тебе прочту:

 
В красавицу розу влюблен мотылек,
Он долго кружит над цветком,
А жаркое солнце его самого
Ласкает влюбленным лучом.
 

Во время чтения Кузьмина в глубине сада появляется Дитрих. Он внимательно слушает.

Вальтер. Кто написал эти стихи?

Кузьмин. Гейне. Был такой немецкий поэт Генрих Гейне.

Вальтер. В первый раз слышу, господин майор.

Дитрих задумчиво уходит во флигель.

Комната во флигеле. Сидят Эрнст Шметау и Эльза. Входит Дитрих.

Эльза. Что с тобой, папа?

Дитрих. Ничего. Просто я не совсем понимаю его.

Эльза. Кого?

Дитрих. Господина майора… Только что он читал Вальтеру стихи… Гейне «В красавицу розу влюблен мотылек».

Дитрих, Эльза и Шметау.

Шметау. А вы начинаете влюбляться в русских, папа!

Дитрих. Не говори глупостей! Я пытаюсь их понять.

Шметау. Когда начнется война, американцы повесят вас на первой сосне! Если бы вы отдали американцам ваши патенты оптики, они бы поставили вам золотой памятник при жизни… Но вы собираетесь передать их русским.

Дитрих. Я всегда, Эрнст, считал, что у тебя в мозгу максимум две извилины…

Шметау. Вы выслуживаетесь перед русскими…

Дитрих. Негодяй!

Ударяет Шметау по лицу. Эльза испуганно закрывает окна и двери, чтобы шум ссоры не был услышан Кузьминым.

В саду Кузьмин и Вальтер на скамейке.

Кузьмин (продолжая беседу). Поговорим, Вальтер, как мужчина с мужчиной. Ведь ты уже не маленький. (Вынимает из кармана фашистскую листовку.) Откуда появилась в школе эта гадость?

Вальтер молчит, затем отвечает смущенно:

– Я вам не скажу.

Кузьмин. Это твое дело, как хочешь!

Подходит взволнованный Дитрих.

Дитрих (подойдя к Кузьмину). Господин комендант, я хочу вам сказать… Я согласен быть бургомистром.

Плакат с портретом Дитриха. Надпись над портретом: «Голосуйте за кандидата на пост бургомистра города Альтенштадта от социалистической и коммунистической партий и христианского союза».

Маленький митинг. Фишер, яростно размахивая руками, протестует против чего-то. Толпа у ратуши, возбужденная, оживленная. Над толпой выборные плакаты, с балкона говорит социалист. Урна. Опускаются бюллетени.

Дощечка на двери: Бургомистр города Альтенштадта Отто Вольфганг Дитрих.

Дитрих, опрятно одетый, выбритый, сидит за столом бургомистра, смотря на лежащие перед ним карманные часы и слушая их звон. Дитрих, задумавшись, что-то вспоминает. За его спиной медленно открывается дверь. Входит его сын – Курт Дитрих.

Курт. Вы меня звали, отец?

Дитрих захлопывает крышку часов.

Дитрих (строго). Господин заместитель бургомистра! Я вынужден был вас вызвать. Вы омрачаете праздник немецкого народа. С чего вы начали свою деятельность?

Курт. Что случилось?

Дитрих. Только что меня поздравляли профессора университета, они сообщили мне, что вы уволили лучших и старейших.

Курт. Вы говорите о докторе Шведлере и магистре Кнопфке? Да, я уволил их, господин бургомистр.

Дитрих. Ими гордится не только наш университет…

Курт. Но и нацистская партия!

Дитрих. Мне нет дела до их партийности!

Курт. В этом ваше несчастье, отец! И не только ваше. Эта обывательская слепота позволила нацистам довести Германию до трагедии.

Дитрих. Шведлер и Кнопфке – люди науки!

Курт. Но их наука служила фашизму.

Дитрих. Это неправда! Я отменяю ваше решение и доложу об этом господину Кузьмину.

Дитрих уходит, хлопнув дверью. Часы на столе от удара двери открываются. И вновь слышится сентиментальная мелодия. Курт садится на кресло отца, смотрит на часы, оглядывается на дверь, задумывается, затем решительно захлопывает крышку часов. Музыка прекращается.

Приемная бургомистра.

На скамьях – группа ожидающих приема. Среди них – Шметау. Взволнованный Дитрих выходит из двери своего кабинета. Навстречу ему вскакивает Шметау, берет его за руку, отводит в сторону.

Шметау. Произошло ужасное несчастье!

Дитрих. В чем дело?

Шметау. Вам надо немедленно вернуться домой!

Дитрих (раздраженно). Что случилось?

Шметау. Патенты…

Дитрих. Что?!

Шметау. Патенты исчезли!

Дитрих схватывает Шметау за воротник

Дитрих. Это ты… Это вы…

Шметау. Я думаю, что они обманули вас… Это – они! (Кивает головой.)

Дитрих опускает руки. На его лице выражение горя.

Квартира Дитриха. Среди разрушенных книжных полок – открытый сейф, в котором нет портфеля с патентами.

ГолосШметау. Ивы верите большевикам? Полюбуйтесь. Майор Кузьмин нагло обманул вас. Они украли ваши патенты, как украли наши заводы, наше могущество, нашу независимость.

Перед пустым сейфом – Дитрих, Шметау, Эльза, Вальтер.

Дитрих. Этого не может быть! Это невероятно!

Уходит из библиотеки.

Улица перед домом Дитриха. Дитрих, выйдя из калитки, не замечает стоящего на улице Фишера, проходит мимо него. Фишер нагоняет Дитриха.

Фишер. Что с вами, господин Дитрих?

Дитрих. Огромное несчастье! У меня украли патенты.

Фишер. Я вас предупреждал, что с русскими нельзя иметь дело.

Дитрих (теряясь). Что делать?

Фишер. Есть единственный выход!

Дитрих. Какой?

Фишер, поддерживая ослабевшего Дитриха, уводит его в расщелину каменных развалин, помогает ему сесть на груду обломков.

Фишер. Бежать, бежать к американцам на тот берег. Там истинная демократия! Там свобода…

Дитрих. Но я бургомистр, меня выбрал народ!

Фишер. Тем лучше!

В темноте вспыхивает неоновая реклама: «Золотой берег» – ночной клуб. Слышится визгливый фокстрот:

– Би-Би-Бизония, моя Бизония…

Витринное окно клуба с надписью: «Только для американцев». В клубе – дым коромыслом. Прыгающие парочки танцующих. Второе окно клуба. Разбитое стекло, плакат: «В американский клуб разрешается вход девушкам любой национальности. Требуются две справки: первая – о политической благонадежности; вторая – об отсутствии венерических болезней». У входа – два американских солдата в белых касках и гетрах со знаком «Милитари Полис» (эмпи) проверяют справки и пропускают посетителей в дверь. Мимо проходят мрачные, угрюмые фигуры немцев. Два старых интеллигента задержались у входа.

Неожиданно на них выливается ушат помоев. Немцы, вскрикнув, смотрят вверх. Над неоновой рекламой «Золотой берег» – разрушенное окно, у которого собралась группа американских солдат. Они покатываются со смеху, готовясь вылить еще один ушат помоев на прохожих. Слышно пение:

– Би-Би-Бизония, моя Бизония…

Облитые помоями немцы отбегают от кафе, останавливаются, смотрят на идущих по тротуару, широко открывают глаза и удивленно говорят:

– Господин Дитрих! О, господин Дитрих!

Дитрих и Фишер в сопровождении двух «эмпи» удивленно наблюдают происходящее. Фишер подталкивает Дитриха, и старик, опустив глаза, идет дальше.

Полутемная комната. Горит настольная лампа. Светится работающий радиоприемник. Кузьмин сидит около радио со стаканом чая. Московское радио передает песни по заявкам радиослушателей.

 
Слышен голос отчизны родимой
От свободных просторов вдали,
Ничего нет на свете любимей
И дороже советской земли.
 

Глухов. И вы поверили, товарищ майор, этому Дитриху?

Кузьмин. Да, поверил.

Глухов. Но ведь он же наш противник, он сам прямо заявляет об этом. Я вас не понимаю!

Кузьмин. Вот и хорошо, что сам заявляет. Значит, говорит то, что думает.

Глухов. А вот теперь он покажет свое настоящее лицо на том берегу.

Кузьмин. Он вернется!

Глухов. Сомневаюсь!

Из радиоприемника слышится пение:

 
Ничего нет на свете красивей,
Ничего нету в мире светлей
Нашей матери гордой России,
У которой не счесть сыновей.
 

В бинокль видны темные очертания развалин американского берега с яркими рекламами ночных кабаков; все остальные жилые здания погружены в темноту. Над хаосом тревожных, разгульных звуков ночной Бизонии – воркующий голос американского диктора:

– Америка – страна подлинной демократии. И она охотно передает Европе свои достижения, свои идеалы, свой образ цивилизованной жизни.

Ночной клуб «Аист». Из дверей клуба двое американских солдат выбрасывают на тротуар избитого негра в форме американского солдата. Его лицо и голова разбиты в кровь, но тяжелые армейские ботинки продолжают ударять в грудь, живот, голову.

Голос С. Ш. А. Президент Трумэн сказал сегодня, выступая в сенате: «В Соединенных Штатах нет расовой дискриминации!» Президент Трумэн подчеркнул, что все национальности, живущие под американским флагом, пользуются полной свободой.

По лицу негра ударяет ботинок солдата «Милитари Полис» в белой гетре. Эту гнусную сцену наблюдает молчаливый, угрюмый Дитрих. Фишер подталкивает его.

Фишер. Господин Дитрих! Ну, вот мы и в Америке!

Стоящий спиной американский солдат замечает Дитриха и Фишера. Он замахивается стеком.

Солдат. Назад! Немцам прохода нет.

Среди развалин немецких домов – наскоро сколоченные бараки и подремонтированные помещения, напоминающие времена «золотой лихорадки», когда обезумевшие от возможного обогащения золотоискатели неистовствовали в притонах Клондайка. Множество кабаков, и у каждого входа – драка, хохот, свист, фигуры пьяных, которые еле стоят или уже лежат в лужах. По улице идут Дитрих и Фишер. Вспыхивают вывески: «Аист», «Золотая лихорадка», «21» (названия американских ночных клубов). Но вот открывается темное здание магазина для немцев. Дитрих останавливается, смотрит. Горят керосиновые фонари, освещая над входом вывеску: «Баттер центер» (обменный пункт). От двери тянется большая очередь истощенных немцев, с ночи ждущих открытия магазина. Каждый из стоящих в очереди держит в руках какой-либо антикварный предмет: картину, вазу, мраморную статуэтку, бюст Бетховена, хрустальную люстру. Некоторые немцы сидят на раскладных стульчиках, жуют завернутое в бумажки жалкое подобие еды. Подойдя к одному из немцев, стоящих в очереди, Дитрих спрашивает:

– Извините, что здесь такое?

Немец. Обменный пункт. (Горько улыбаясь, показывает на картину, которую он держит в руках.) Меняем немецкую культуру на американские бобы и сигареты.

Передача «Голоса Америки» плывет над очередью.

Голос Америки. США стоят на страже свободной коммерческой торговли, свободной деятельности во всем мире!

Немец (продолжая усмехаться). Обмен вполне справедливый. Одна банка бобов за одну Мадонну, пачка сигарет за бюст Бетховена. Но кушать – надо.

Раздается резкий гудок автомобиля. Немцы разбегаются, Дитрих бросается в сторону, прижимаясь к стене. Поблизости от Дитриха останавливается машина генерала Мак-Дермота. Рядом с ней – джип капитана Кимбро. Из радиоприемника в машине Кимбро слышна пошлая фокстротная музыка с присвистом и женским визгом. Пьяный Кимбро «выскакивает из джипа» и открывает дверь генеральской машины. Выходит жена генерала Мак-Дермота. Позади генеральского автомобиля уже остановились студебекеры, груженные ящиками, на которых яркие наклейки: «Сигареты “Честерфильд”», «Сигареты “Кэм-эль”», «Сигареты “Лайки Страйк”». Из дверей магазина выходят несколько американцев в штатском.

Первый американец. Добрый вечер, миссис Мак-Дермот! Как здоровье генерала?

Миссис Мак-Дермот. Скажите, Томми, как идут дела?

Второй американец. Терпимо, миссис Мак-Дермот, вполне терпимо, хрусталь брать перестали, сегодня только саксонский фарфор и баккара в серебре.

Миссис Мак-Дермот. Но, Томми, мне не нужен больше фарфор, пожалейте этих бедных немцев, оставьте им хоть посуду. (Смеется.) Берите золото, меха, произведения искусства, полегче весом, чтобы не перегружать самолет, а то может лопнуть наш воздушный мост через океан. (Все смеются.) Самолеты доставили новую партию сигарет. Генерал запретил другим торговлю ими, и мы имеем возможность считать сигарету не по 6, а по 8 марок за штуку.

Дитрих, прижатый к стене грузовиками, из которых американские солдаты выгружают ящики с сигаретами, унося их в дверь обменного пункта, наблюдает за тем, как из магазина выносят обмененные у немцев вещи и нагружают ими грузовики. Пробегает растрепанная, дрожащая от страха красивая молодая немка. Дитрих отступает в темноту ниши. Следом за немкой бежит пьяный, возбужденный капитан Кимбро. Дитрих поправляет сбитую с него шляпу и съехавший на сторону галстук

Кабинет генерала Мак-Дермота.

Мак-Дермот, подымаясь из-за стола, говорит тоном, не допускающим возражений:

– Вы получите много долларов, паек американскими продуктами. Такие оптики, как вы, очень нужны Америке, господин инженер! Я говорю это вам, я, Мак-Дермот, член правления американского оптического концерна в Германии.

Дитрих перед столом генерала.

Дитрих. Что же я должен делать?

Мак-Дермот. Вы будете руководителем лаборатории авиационных и артиллерийских прицелов.

Дитрих. Но разве война не окончена, господин генерал, и разве немецкие оптические заводы уже принадлежат американскому концерну?

Мак-Дермот. Да, мы приобрели эти заводы. Старая война окончилась. А теперь новая война, война с коммунизмом! Разве вы, настоящий немец, не хотите бороться с коммунизмом? Вы знаете, что такое план Маршалла? Мы предоставим вам огромные возможности, лаборатории таких масштабов, какие вам не снились при Гитлере, господин инженер.

Дитрих. У меня другие сны, господин генерал. Мне снится мир, и этот сон о мире видят миллионы людей, миллионы немцев!

Мак-Дермот (смеясь). Ну, что же, у нас свобода сновидений, господин Дитрих. Но реальная жизнь часто не похожа на сны.

Позади генерала Мак-Дермота знакомая картина «Похищение Европы». Телефонный звонок. Мак-Дермот берет трубку.

Мак-Дермот. Да, слушаю… Мне не нужны их паршивые марки, я их печатаю сам. Рубите лес. Рубите, и мы продадим его англичанам…

Митинг социал-демократов. На развалинах фашистского памятника немецкие жители Бизонии слушают выступление Фишера.

Фишер. Мы в Германии можем и должны быть социалистами, но мы не можем быть коллективистами, мы не можем поддерживать передачу заводов и фабрик, принадлежащих уважаемым немцам, в руки рабочих.

В стороне от митинга – отдельная группа. Это мрачный, ушедший в себя Дитрих и рядом с ним несколько немецких инженеров. Среди них те, на которых выливали помои из окна клуба «Золотой берег».

Фишер. Если мы здесь, на Западе, станем слабыми, то мы растворимся в миллионных массах Востока, тогда будет уничтожена историческая культура Запада и придет конец мечте о цивилизованной Европе.

Жидкие аплодисменты. Фишер похож на хищную птицу. Все его манеры напоминают бесноватого «фюрера». Он кричит резким пронзительным голосом, брызжет слюной, действуя на слушателей болезненной манерой фанатика.

Первый инженер. Американцы приказали мне сегодня вечером взять чемодан, вещи и явиться на аэродром.

Второй инженер. Они отправляют нас в Америку, а наши дети, семьи?

Первый инженер. Они даже не спросили моего согласия, они обращаются с нами, как со своими неграми.

Третий инженер. Они заставят нас в Америке делать то же самое, что заставлял нас здесь делать Гитлер.

Дитрих (резко подымая голову). Вам надо перебраться на тот берег!

Инженеры повернули головы к Дитриху:

– К большевикам?

Дитрих. На берег демократической Германии!

Инженеры переглядываются.

Первый инженер. Но там диктатура коммунистов!

Второй инженер. Там тоталитарная система!

Третий инженер. Господин Дитрих, вы понимаете, что вы говорите?

Фишер. Я никогда не вернусь на советский берег. Там – ужас и кошмар! Там подавление свободы, унижение личности и уничтожение частной инициативы!

Инженеры поворачиваются в сторону говорящего Фишера.

Дитрих. Это – ложь! Даю вам слово, господа, что Фишер – подлец и агент врагов Германии. Теперь я все понимаю! Наш дом на том берегу!

Решительно и сурово лицо Дитриха. Дитрих и группа инженеров идут по лесной дороге. Вокруг американские солдаты рубят лес, валятся вековые деревья древнего парка. Инженеры, идущие вслед за Дитрихом, стиснув зубы, сдерживают свой гнев. Группа людей проходит через поляну. Свежие пни на месте бывшего леса.