– А что, он тоже коньяк любил? Преподаватель наш по истории партии говорил, что он был потомственный алкоголик и пил только водку, как и его отец, Александр…

– Александр Третий, – подхватил Пронин. – Что значит «тоже любил»?

– Ну, вы же любите коньяк? В смысле хороший, пятизвездочный?

– Я люблю коньяк? Вот уж нет. Мне в коньяке нравится только вкус и запах. Ну еще цвет, если его налить в хороший бокал и рассматривать напротив лампы. И то, что после него сердцу весело, а голова не болит. А так, в целом, он мне не нравится вовсе.

– Хорошо, но если вам в коньяке нравится вкус, цвет, запах и как он по шарам стучит, то что тогда вы имеете в виду, когда говорите, что в целом он вам не нра…

И тут наши собеседники услышали вопли Агаши:

– Иван Николаич, гость пришел! Лев Сергеевич Овалов, как вы и предупредили. Батюшки светы! Стол-то! Окно пора закрывать. Как вы себе хотите, а я закрою, да еще врачу на вас нажалуюсь!

Сквозь раскрытые окна было видно, что дождь, набравший было ливневую силу, стихает; дожди в Москве на исходе мая редко бывают продолжительными, но зато уж если разыграются – поливают от души, при хорошем ветре никакой зонт не спасет… Вот и в пронинском кабинете письменный стол, стоящий у окна, залит водой: ветром в окно нанесло дождя на изрядную лужу. Стол, как всегда, почти пуст, если не считать настольной лампы и двух изящных бронзовых бюстиков: Пушкина и Сталина, которые повернуты друг к другу, словно играют в гляделки. Рядом с кожаным диваном, братом-близнецом того, который мы уже видели в гостиной, скромно высится книжный шкаф, битком набитый какими-то здоровенными, старинного образца книгами. Над диваном висит туркменский ковер, украшенный чуть изогнутой японской саблей в ножнах, старинными пистолетами с раструбами и коротким кривым кинжалом. На стене возле двери на широкой розовой ленте висит и еле заметно покачивается от сквозняка гитара. Пронин утверждает, что не умеет играть, но очень ею дорожит, потому что гитара эта – подарок великого музыканта-гитариста Иванова-Крамского. И не просто подарок, а благодарность за одно давнее и щекотливое дельце. Зато Виктор Железнов играет хорошо, но дома обычно некогда или не до этого, а у Пронина тоже не всегда поиграешь. А гитара мировая! Виктор без зависти не может ни смотреть на нее, ни в руки брать.

Все это – книги, оружие, инструменты – домашний мир майора Пронина, напоминающий о прежних делах. Иванову-Крамскому он помог чисто случайно, «не по профилю», а японскую саблю-катану, подарок монгольских товарищей, привез с Дальнего Востока несколько лет тому назад, когда в теплой компании проводил внеочередной отпуск на озере Хасан. Теперь вот еще патефон появился… Пронин любит одиночество, но сейчас ему нравится вся эта безобидная суматоха вокруг его болезни. Однако звонок в дверь прерывает и суету, и элегические думы Пронина. Агаша с подчеркнутой любезностью впускает гостя в холл. Худощавый молодой человек в добротном шевиотовом костюме, с фибровым чемоданчиком, слушает вводную информацию от Агаши. Агаша никогда не даст промашки со своей словоохотливостью, где надо молчать – клещами слова не вытащишь. По долгу службы она должна бы сообщать в один из отделов управления обо всем, что входит в сферу ее внимания, например, о домашней жизни майора Пронина, о его привычках, хороших и вредных, о его знакомствах… Она вроде как и сообщает, не отказывается, но куратор ее, майор Гуридзе Ираклий Семенович, давно уже махнул на нее рукой. «Что, партизанка, опять ничего нового? Ну, перепиши прошлый рапорт и гуляй, смотри число не перепутай». Не простым майором был товарищ Пронин. Не простым, а авторитетным. Такому майору и комдивы честь отдавали да животы втягивали.

Лев Сергеевич не хуже любого офицера понимает, что можно, а чего нельзя, и Агаша ему доверяет. Иногда, в полночь-заполночь, когда уже и сам Иван Николаевич угомонится, достанет Агаша книжку с полки, развернет и про саму себя прочитает… Слезы, глупые, ни с того ни с сего сразу же и польются. И нет ничего такого, а все равно: стоит Агаше взять книгу в руки – а слезы тут как тут… И с чего бы… Нет, Агаша доверяет Льву Сергеевичу, считает своим и тихо гордится личным знакомством со знаменитостью, с настоящим писателем.

– Болен он. Но вас ждет. С патефоном в обнимку. Как? Во-во, эта самая блю и есть, с самого утра одну ее, бесстыжую, и слушаем. Вот вам тапочки, переодевайтесь. А хотите – так идите, в своей обувке, все равно я мыть собиралась… Это еще что такое? – Последняя фраза относится к шуму, доносящемуся с кухни. Из кухни выбегает растрепанный Железнов с дымящейся железной кружкой в руках.

– Ну вот, у меня молоко ушло! – говорит он, словно бы укоряя кого-то из присутствующих, кто подстроил ему эту гадость.

Гость принюхивается к запаху горелого молока, осторожно улыбается.

– Убежало, – поправляет он.

Агаша кричит на Железнова:

– Жениться тебе надобно, товарищ капитан Железнов, давно уже пора своей семьей обзавестись, а не в чужих спириминтировать. Из тебя кухонный мужик, что из собачьего хвоста сито. Как тебя соседи терпят? Вот подадут на выселение – узнаешь, почем фунт потрохов. Вонь-то какая. Хоть бы раз молоко укараулил, так нет – обязательно убежит. А плиту Агаша отскребай. Теперь опять окна открывай, сквозняк приглашай.

– А мы его, Агаша, на тебе поженим, – кричит Пронин из комнаты. – Это будет чудесный дуэт. Картина Пукирева «Неравный брак». Проходи, Лев Сергеевич, не ввязывайся в драку, милые бранятся – только тешатся! Ну где ты там?

Еще в дверях Лев Сергеевич обращается к Пронину:

– У нас только и разговоров, что о вашем очередном успехе и о вашей болезни. Что с вами такое могло приключиться, при вашем-то здоровье? Как вы умудрились в мае простуду подцепить? На Северный полюс летали, может быть?

– У кого это у вас, позвольте полюбопытствовать?

– Э-э-э, – писатель явно смущен. – В управлении, где я писал просьбу о встрече с вами. Не первый год знакомы, вот я и позволил себе фигуру речи…

– Обычная простуда. С каждым может случиться. Дорожные, так сказать, неприятности. – Пронин снисходительным кивком принял дополнительные объяснения по поводу писательского «у нас», встал с дивана и пожал Льву Сергеевичу руку. – Насчет серьезного заболевания – это все фантазии Агаши и управленческих бюрократов; они сообща и здорового человека залечат вплоть до постельного режима и далее по экстраполируемому курсу. А вы, писатели, вообще народ бойкий и безжалостный. Уже небось похоронили майора Пронина, в интересах развития сюжета? На сопках Маньчжурии?

– Вы еще на моих похоронах простудитесь, Иван Николаевич, и опять ненадолго. Никаких летальных сюжетов, вы очень нужны стране, читателям и некоторым писателям! Я принес текст. Уже и корректура была.

– Это хорошо. Надо будет распределить на сегодня-завтра, когда ты нам читаешь, а когда слушаешь… Ты чего, Витя?

– У меня молоко убежало, – опять поделился свой бедой Железнов. Не то чтобы он всерьез надеялся на сочувствие Пронина и писателя, но надо же было как-то вступить в беседу, поддержать разговор. По сложившейся традиции во время таких бесед субординация почти не соблюдалась, то есть все (за исключением Агаши) могли говорить и даже перебивать друг друга. Железнову, человеку, любящему этикет и дисциплину, почему-то нравилось иногда окунаться в среду, где нет ни того ни другого.

– А как же это оно у тебя убежало, родное сердце?

– Как в том фильме, про Ленина.

– Фильма я не смотрел, – грустно заметил Пронин, с оханием и кряхтением устраиваясь на диване. – Но с этой минуты и до самой пенсии готов называть тебя «товарищ Василий». Я и Рахью лично знавал, шапочно, не так чтобы близко.

– А кто это?

– Был такой… Прообраз… И Ленина видел, правда только в январе двадцать четвертого, когда мы с ним прощались… Да и то издалека. И в Мавзолее видел, конечно, но это иное… С Надеждой Константиновной рядом стояли. Она остановилась, чего обычно делать не положено, и мы вместе с нею. Я рядом стоял, слышу – шепчет чего-то… Только и разобрал, что «а ты прежний остался…» Да. Но, Лев Сергеевич, это тебе на ус, а не для книги. И не для отчета; впрочем, не настаиваю… Да ты устраивайся в кресле: для тех, у кого ягодицы уколами не изранены, оно здесь самое удобное. Расскажи нам о своих путешествиях, как ты был на сафари, что сейчас снимают в Голливуде?.. Что? Беломорканал? – это тоже прекрасно. «Время, вперед!», перековка. Утроенная производительность труда вопреки буранам и проискам белогвардейской банды метеорологов… Виктор, поухаживай за гостем. Я уж, извини, буду отлеживаться, потому как не отсидеться… из-за интриг медицинских сестер… А еще того и гляди Агаша мне строгача влепит с занесением в личное дело. Да… Поговаривают, что ее забирают освобожденным секретарем, а меня к ней в помощники.

Как обычно, безответственный треп майора Пронина делает свое дело: сначала Виктор, а за ним и Лев Сергеевич расслабились, заговорили, в тон хозяину, о всякой ерунде, смех, анекдоты… Но писатель хорошо знает свое дело и после второй чашечки крепкого чая начинает ерзать, сползать к краю кресла, чтобы удобнее было видеть героя своих книг, и приступает к маневрам:

– Но почему вы дома? Вам бы в больничку. Там светило на светиле: три дня – и всю заразу изведут, да еще и впрок здоровьишка подбавят! Какие дела вас держат именно здесь?

– Ага, попробуй уложи его в больницу! Себя морит, подчиненных заражает. Сибарит он, Лев Сергеевич.

– Почему именно сибарит?

– Потому. Сотрудников-то с докладами удобнее здесь принимать, на дому, в теплой пижаме и под хороший коньячок… – с фальшивою укоризной доносит на начальника Виктор.

– Сегодня, – Пронин решительно взмахнул рукой, – никаких докладов и никаких сотрудников, кроме тебя, Железнов. Но и ты о работе забудь. Сегодня у нас выходной, будем говорить о высоком, о прекрасном, например, о журнале «Вокруг света» и о его замечательном редакторе! – Из-под подушки Пронин достает потрепанную журнальную книжку, поглядывая на писателя. – Что мы имеем в поле зрения? Мы здесь видим публикацию «Рассказов майора Пронина» с рисунками. Это очень своевременная книга для нашей компании. Читал я, читал, картинки смотрел. Надо же, сколько акварели ты развел вокруг моего пятиминутного рассказа… Нас водила молодость в какой-то там поход… В Гражданскую и после нее нам, конечно, пришлось весьма и весьма трудно. Вот старики как вспоминают юность? Молодые, говорят, были, глупые… Нет, глупыми мы не были. А молодыми, неопытными, неотесанными, невежественными – да. Были и еще как были. Сколько дров сгоряча наломали, сколько ошибок сделали, иные уже и не поправишь… Но! Выучились, опыта набрали, работать стали лучше, а потом и вообще неплохо… Не везде и не всегда, но научились. Ты все показал верно, примерно так, как оно было. Молодец. Ну, может быть, розовой романтики подбавил, которой в реальной жизни нам всем явно не хватало, как и хлеба… Но дело это, с точки зрения воспитания и истории, нужное, a романтика – тоже не без пользы показана. И молодец, что не только фамилии поменял, но кое-какие даты и координаты. У нас, знаешь ли, с этим гуманно, но строго. Чуть что – и на дыбу.

– Да, я знаю, что строго, Иван Николаевич, учитываю. – Бесконечные напоминания о бдительности давно уже в печенках у писателя, осатанели они ему и в быту, и на работе, но и Пронин, и он – скрупулезно выдерживают этикет, без которого немыслимо пребывание в той среде, которая разрешила им творческое взаимодействие.

– И вот это как раз не бред, рожденный перестраховочным зудом чиновников. Я на полном серьезе тебе говорю: ими, на той стороне, изучается все, в том числе и твои книги обо мне. Любая конкретная зацепка может дать им ценнейшую информацию, за которую мы потом будем рассчитываться золотыми рублями и человеческими судьбами. Ты извини за пафос и гундосый голос, но… Ты знаешь, что еще с прошлого века от царской разведки достались нам в наследство дела, рассекречиванию не подлежащие?

– Серьезно?

– Серьезно. Живут секреты, которые царям служили, а теперь всему советскому народу пользу приносят.

– Спасибо, Иван Николаевич. Это тоже на ус, как я понимаю, а не в книгу?

– Так точно. Я хоть и не писатель, а полагаю, что ты должен знать больше, чем собираешься изложить. Пусть даже никуда это и не попадет, но читатель почует – он умный, нынешний читатель, – что ты не о ерунде пишешь, а о реальных делах и что при этом понимаешь, о чем пишешь. А то так меня это утомило… – Пронин уставил глаза в люстру и загнусавил противным тенорком: «Вы ловите шпионов, защищаете советских людей от беды. Рассказывая о ваших подвигах, мы учим людей бдительности. Полагаю, мы делаем одно дело». Одно дело мы с ним делаем, понимаешь… От него водкой и кальсонами разит, в слове «хрен» две ошибки сажает, полутора слов связать не может – а он писатель, пролетарский друг чекистов… Нет, Лев Сергеевич, это не о тебе… Не принимай на свой счет, ради бога, просто попадаются еще такие орлы, которым потомственное пролетарское происхождение заменяет талант, ум и порядочность. Или есть такой следователь, тезка твой и коллега, книги пишет. Вот он – скромняга и конспиратор, каких поискать: о своих излюбленных методах добывания истины – ни гу-гу… А нет бы поделиться с пионерией и комсомолом – почему это преступники так доверяют ему и всегда признаются во всем…

Писатель осторожно покачал кружкой с чаем в знак того, что он понимает и согласен, однако рта при этом не раскрыл, и кое-какая напряженность от сказанного Прониным все же возникла. Помолчали… Писатель первый нарушил неловкую тишину:

– Мне так же, как и вам, не по душе литературные литавры и громкие слова, но даже я, зная о вашей работе, мягко говоря, далеко не все, понимаю, что в вашей жизни чаще, чем в жизни других людей, соседей и современников, есть место подвигу.

– «В жизни, видишь ли, всегда есть место подвигу!» – Максим Горький, «Старуха Изергиль», – немедленно процитировал Железнов. – Нас на курсах повышения чуть ли не наизусть заставляли учить.

– Ну про подвиги, это ты с избытком хватил. Мы просто честно выполняем свою работу. Поручили – разыскали. Пожалуй, накопился у меня некоторый конструктивный опыт. Выработалась своя, одному мне присущая манера действовать и рассуждать. Это правда. Но героического я в этом ровно ничего не вижу. Нудятины, грязи и нервов – этого да, хватает. Ты, надеюсь, не думаешь, что все у нас на Лубянке – Пронины?

– Ох, не думаю, Иван Николаевич. Особенно когда по канцеляриям и кабинетам хожу. А вы – вообще один такой на весь Советский Союз.

– Вот-вот, и я о том же. Отдельные недостатки имеют место быть, и их заметно больше, чем меня. Хочешь сырников? – Пронин посмотрел в сторону буфета. – Фарфоровую возьми, Агаша, пусть в честь писателя все будет особенно красиво.

Кривил душой Иван Николаевич. Как раз его жизнь и была тем самым сплошным подвигом, свершить который – не каждому под силу; именно от подобного накала – ежечасной готовности к подвигу, ежедневного и ежечасного ожидания его сгорали в инфарктах люди, годящиеся майору Пронину в сыновья, как свечи угасали… Но об этом не то что со Львом Сергеевичем Оваловым, с Витей говорить нельзя – заволнуется и тоже сгорит чистым и жарким пламенем…

– Сырников? – Лев Сергеевич знал, что Пронин недолюбливает творожное и кисломолочное.

Он знаком поблагодарил Пронина и Агашу и одновременно отказался попробовать. – У вас изменились вкусы? С каких это пор? Я, можно сказать, ваш преданный летописец, официальный биограф – и ничего об этом не знаю. А вы просто не представляете, насколько важны эти, казалось бы, несущественные мелочи для воссоздания цельного и полнокровного образа советского чекиста.

– А вот с некоторых! – Пронин с аппетитом прожевал. – С тех пор, как меня угораздило схватить пневмонию катархалис, я без этих сырников просто жить не могу. И без скипидара.

– Скипидара? А зачем он вам, растираетесь?

– Нет, ввожу внутримышечно в ягодицу.

– Как??? И… что, помогает?

– Понимаешь, Лев Сергеевич… Оно, конечно, и не сахар, задница как подушка становится, но удивительно прочищает мозги, так что побочным действием скипидара можно пренебречь. Кстати, не желаешь ли на себе попробовать? Семипроцентный?

– Нет, спасибо, Иван Николаевич. Как ни слаб я в медицине и Конан Дойле, но шутку вашу распознал еще на подлете. Вы уж извините.

– Да ладно… Почему сырники? Врачи рекомендуют. Для меня Агаша специально чуть послаще их готовит – мне ведь сладкое только подавай. – Он внимательно посмотрел на гостя. – Про свою командировку – от и до.

Лев Сергеевич театрально приподнял удивленные брови, но на самом деле был готов к повороту в беседе, опыт общения позволял догадываться:

– Да. Вы как всегда правы. Только что с вокзала. В Армению ездил.

– Еще бы, по гостям с чемоданами не часто ходят. Вдобавок к моей наблюдательности, нам это просто было известно, про твою командировку в Армению, – кивнул Пронин. – Хорошая республика, виноградная, солнце, горный воздух, озеро Севан. Приходилось бывать. – Пронин незаметно для себя помрачнел лицом, в памяти мелькнули эпизоды его армянского расследования, когда головы республиканских руководителей полетели одна за другой, как осенние яблоки с яблони, крепко виноватые, совсем безвинные – без разбору, и ничего с этим нельзя было поделать. Писатель Овалов, если и заметил нахмуренный лоб своего героя, ничем этого не проявил, разве что вздохнул чуточку сильнее обычного.

– По результатам командировки есть что-нибудь особенно заслуживающее нашего внимания?

Лев Сергеевич кивнул.

– Тогда доставай и наливай. Виктор, выплесни ту гадость и рюмку тщательно сполосни. И еще две достань, себе и Льву Сергеевичу.

Лев Сергеевич покопался в чемодане и наконец извлек оттуда бутылку, завернутую в папиросную бумагу:

– Настоящий армянский.

– Не верю! Назначим независимую экспертизу. Ну-ка сними бумажку, вот эту, обертку… Не понять по этикетке – подделка или он самый? Придется откупорить и, может быть, даже понюхать… А медалей-то сколько!

Дверь распахнулась, и в комнату опять ворвалась Агаша:

– Доктора надо бы спросить, прежде чем больного спаивать! – и продолжила с напором и угрозой: – Вот сейчас позвоню самому профессору Беленькову и узнаю, можно ли вам пить с такой температурой! У вас постельный режим. Профессор сказал: строжайший постельный режим. А вы…

Но Виктор уже достал из буфета рюмки, протер салфеткой и деликатно постучал ими друг о друга, чтобы насладиться чистейшим хрустальным звоном:

– А мы. Доктор сказал: не только можно, но и нужно.

– Уж ты молчи, подхалим! Доктор ему сказал и разрешил… Хоть партия, хоть НКВД, хоть пивная на селе: сошлись три мужика – сразу за бутылку! Заботишься об Иван Николаиче – так по уму заботься, а не поддакивай почем зря.

Пронин приподнялся в кресле и не без угрозы в голосе пригласил бушующую Агашу к столу:

– Коньяком тебя угостить, что ли, такую бдительную да резвую? Присядешь, может, тяпнешь на дорожку, прежде чем к Беленькову побежишь?

Агаша осеклась – сработало ее знаменитое предгрозовое чутье – и удалилась, демонстративно дребезжа прихваченной грязной посудой. Железнов разлил коньяк, достал конфеты и половинку лимона.

– Лимон, в мае, мама родная! Полжизни за лимон! Из Елисеевского?

– Кушай, Лев Сергеевич, у меня еще пара штук в закромах лежит. Сослуживец подарил, ему из дому прислали. Говорит – только мингрельские лимоны заслуживают называться лимонами. Похоже на правду. Впрочем… Собственный опыт – лучший учитель. Виктор, открой буфет, нарежь еще один, чтобы не экономить на витаминах. Нарежь, нарежь, там другие скоро вырастут. А что, у вас в Армении лимонов не было?

– Представьте себе… Нам просто было не до того. Мы же по горам, а не по банкетам: лаваш, и тот не всегда был… Зато баранины на год вперед наелся… А какой форелью нас угощали!..

– Итак, дорогие товарищи, наблюдаем интернационализм в действии: армянский коньяк заедаем грузинским лимоном и московскими конфетами. Ну, будем!