Глава 3. Цена заботы

Керн ждал в лаборатории. Всякий раз, когда она возвращалась с добычей, он ждал именно там — не на кухне, не в комнате, а за рабочим столом, под лампой, с чистым листом бумаги и разложенными весами. Так лекарь ждёт больного. Так покупатель ждёт товар.

Мира поставила сумку на стол и отступила на шаг.

Он развязал мешочки один за другим и стал выкладывать содержимое на бумагу. Серебрянку — по пучкам, расправляя каждый стебель. Ведьмин зуб — на отдельный лист, не прикасаясь, палочкой. Корни кровохлёба он взял в руки и долго поворачивал под лампой.

— Три, — сказал он.

— Там было больше. Шен дал полчаса.

— Шен дал. — Он положил корень. — Ты сказала ему, что нужно больше?

— Сказала, что нужно полчаса.

— То есть не сказала.

Она молчала. Он отломил кусочек корня, растёр между пальцами, понюхал.

— Старый. Видишь, сердцевина тёмная? Ему лет пять. Мне нужны молодые, двух-трёхлетние, они мягче. Ты это знаешь.

— Молодых там не было. Они растут ниже по склону, там мокро, я не успела…

— Мира.

Она замолчала.

— Я не спрашиваю, почему ты не принесла. Я объясняю, что ты принесла не то. Это разные вещи. Первое — оправдание, второе — знание. Я хочу, чтобы ты знала. Оправдываться тебе не перед кем.

Он говорил это ласково. Она смотрела на его ключицы.

— Серебрянка хорошая, — продолжил он, перебирая пучки. — Срезала у корня, не выдирала. Правильно. Она отрастёт.

Мира моргнула. Не так давно он говорил совершенно обратное.

— Теперь проба.

На краю стола стояла чашка. Не утренняя — другая, поменьше, с жидкостью тёмно-янтарного цвета. Керн придвинул к ней записную книжку.

— Что это?

— Седьмая. Шестую я закрываю, результат понятен. Здесь другая основа. Может греть. Если начнёт сильно колотить сердце — скажи, не жди.

Она выпила.

Сначала не было ничего. Потом пришёл жар — не в горле, а сразу в груди, будто она проглотила уголь. Жар пошёл вверх, в лицо, и вниз, в ноги, а пальцы на руках мелко задрожали, как от холода. Сердце ударило один раз очень сильно, а потом зачастило.

— Сердце, — сказала она.

— Сильно?

— Быстро.

— Сядь.

Она села на табурет. Керн взял её запястье, приложил два пальца, посмотрел на песочные часы. Его рука была сухая и прохладная. Она смотрела на его пальцы на своей коже и думала, что если бы этот человек сейчас умер — вот просто упал бы, — она бы не знала, что делать первые несколько минут. Не от горя. От того, что за пять лет ни одна минута не была её.

— Сто десять, — сказал он и записал. — Терпимо. Посиди.

Она сидела. Жар постепенно уходил вниз, в живот, и там оседал тяжёлым тёплым комом. Пальцы перестали дрожать.

— Как ощущения?

— Тепло. Тяжесть в животе.

— Тошнота?

— Нет.

— Хорошо. Завтра утром — ещё раз, половину дозы. Я хочу посмотреть на накопление.

Он закрыл книжку и, не глядя на неё, стал разбирать травы дальше. Это значило, что она свободна. Она поднялась — ноги были ватные — и вышла, придерживаясь за косяк.

Алан не спал. Он сидел на кровати, спиной к стене, с книгой на коленях. Книга была одна и та же уже год — старый травник с оторванной обложкой, который Керн выбросил, а Мира подобрала. Алан знал его наизусть и всё равно читал.

— Ты вся красная, — сказал он.

— Проба.

— Плохо?

— Нет. Тепло.

Она достала из кармана шишку и положила на его одеяло. Алан посмотрел на неё, потом на Миру, и так обрадовался, что она отвела глаза.

— Ты не забыла.

— Ты просил.

Он взял шишку обеими руками, понюхал, потрогал чешуйки.

— Расскажи.

Она села к нему на кровать и рассказала. Про ручей, который пахнет тухлыми яйцами, и про то, как по другую сторону ручья лес меняется — становится темнее и тише, как будто заходишь в церковь. Про мох, в котором нога тонет по щиколотку. Про след медведя размером с две ладони. Про Гаста, который порезался о собственный нож. Про Ольда, который варит кашу лучше, чем она.

Про Линду не рассказала. Про то, как дышалось, — тоже.

— А тот, рыжий? — спросил Алан. — Командир?